Любимое Озерье... Я не могла простить ему того, что оно легко обходилось без братьев Травинских и знать о них ничего не знало.
Я отчаянно скучала. Все валилось из рук. Что бы я не рисовала — получались братья. Чтобы не писала — получалось о них. Если у меня не было причины упоминать кого-то из них в разговоре, я тухла, как свеча на ветру моего одиночества.
Я бессовестно надоела Борею разговорами о мальчишках. Он долго терпел и понимающе поддерживал, но однажды сказал:
— Я уже сам готов посадить тебя на лошадь и отвезти к ним. Чтоб ты уже успокоилась.
— Угу... — буркнула я в ответ. — Пятьсот семьдесят верст... Шуточки...
— Пару недель верхом, — как ни в чем не бывало согласился Борей, грустно улыбнулся и посмотрел в сторону, на далекий горизонт. — Ерунда! Если бы я знал, что мне будут рады, я бы поехал...
Неожиданное сердечное признание друга отрезвило меня крепче пощечины. Я тут рыдаю ему в грудь о необходимости выбрать между двумя близнецами, когда как у него вообще нет возможности ничего выбирать. Устыдившись и обругав себя последними словами, я отстала от Борея с глупыми любовными страданиями.
С тех пор мы оба отвлекались от душевных мук в одиночку. Борей засел за какой-то летний проект по магнитам, а я придумала связать Эмилю шарф. Сначала хотела сделать подарок обоим братьям. Два длинных, по два метра — вровень с их ростом, полосатых шарфа на осень. Но внезапно поняла, что назло бабушкиным намекам, не хочу вязать шарф для Эрика. Да и запасы ниток кончились, а с ними и терпение. Я довязала шарф и начала считать дни. Репей к тому времени отцвел, на нем вот-вот должны были появиться клейкие липыши.
В день по пейзажу — сказала я себе. Оставалось тридцать четыре дня до начала семестра. Двадцать шесть до отъезда. Надо было терпеть.
Сидя на валуне и опустив в воду босые ноги, я добавляла белила в кадмий, полоскала кисточку прямо в водорослях и упрямо рисовала пейзаж за пейзажем.
Лето ластилось ко мне теплым котёнком, золотило плечи, щекотало травой, дурманило запахами, лето танцевало солнечными бликами на могучем теле Каго, пускало по воде грациозных лебедей, а по небу — вертлявых ласточек, сизые грозы и белые облака. Лето изо всех сил старалось прогнать мою тягучую, больную тоску. Но получалось у него скверно.
Странности начались незадолго до моего дня рождения. Как-то вечером я плавала дольше обычного. Жара стояла иссушающая, душная и такая бесконечная, что все в королевстве давно позабыли день, когда она началась.
Я вышла из воды, подождала пока жабры закроются и вытерла волосы полотенцем. Открытые жабры чувствительны для любого сухого прикосновения.
Вот тогда я впервые почувствовала чье-то присутствие. Чей-то жадный взгляд. Кто-то осторожный и такой же чуткий, как я, следил за мной из кустов.
Я резко оглянулась. Кусты на берегу дрогнули, послышался плюх и все смолкло.
Спустя несколько дней, уже в городе, я почуяла тот же пристальный взгляд в спину. Я шла по рынку между рядами с рыбой и соленьями. Бабушка торопилась все купить к празднику.
Этот испытующий взгляд ловил меня и отпускал, цеплялся в спину наподобие рыболовного крючка, что втыкается, соскальзывает, и вонзается снова.
Я осторожно озиралась, но никого знакомого разглядеть в рыночной суете не могла. Может, показалось? Столько кругом людей и чувств. Стоило бы закрыться, но чутье подсказывало, что будет не лишнее держать ухо востро.
Я решила рассказать об этом Борею. Пришла к нему, заставила оторваться от опытов. Весь его письменный стол был завален железками, проволокой, обветренными бутербродами и исписанными листами бумаги, а сам Борей, сутуля мощную спину, нависал над маленькой круглой бляшкой, свинченной с дверцы печурки.
— Иди сюда! — не поворачиваясь, позвал он. — Я такое тут откопал! Иди, иди, не разувайся. Тут и так грязно.
На меня свалился такой поток физических терминов, горячих объяснений необъяснимого, такой исследовательский азарт, что я не решилась сопротивляться и напрочь забыла зачем пришла. Я подумала, что такие безумцы, как Борей счастливы уже тем, что жизнь их полна мотивации поиска ответов, такой страстной и мощной, что любая заурядная влюбленность отходит на второй план.
До вечера мы сидели и разбирались с магнитами. И когда я уходила, Борей сказал:
— Знаешь, я все-таки немного ревную. Кто теперь будет увлеченно слушать меня так подолгу?
— Я и буду, — польщенно улыбнулась я. — Куда я денусь то?
— Мало ли куда. Замуж выйдешь. Завтра тебе пятнадцать. Так что можно и замуж.