— Большое. Пей все. Кит — иттиит. Не морелак, но вполне чистый. Он тоже может продержаться под водой ночь. Но и ему нужен восстанавливающий напиток после такой ночи. Ну же!
Я взяла чашку. Напиток пах тиной. Мэмми села напротив, ее красивые, темные глаза очень грустно посмотрели в мои.
— Теперь слушай то, что любая девочка общины знает с рождения. Если твое тело готово оживить икринку — оно даст знак. Цветок лилии, татуировка на женской чакре. Если татуировки не появится день-другой, то придется ждать следующего цветущего дня месяца. Главное, чтобы ты не зачала в это время человеческого ребенка. Тогда цветок может и вовсе никогда не появиться. Живорождение — грязная, сложная процедура. Можно разрушить каналы связи с общиной. Поэтому, всегда надёжнее дождаться цветка. Но Кит может с тобой спариваться сколько угодно, он иттиит, с тобой ему не зачать человека. Так что оттянуть момент не получится. Кит горяч. И он давно тебя хочет.
Я слушала и пила вонючий отвар, постепенно ощущая приятное головокружение. Точно все происходило отдельно от меня, а я наблюдала за собой и Мэмми со стороны. Я подумала про Эмиля, а потом про Эрика. Тогда у липы... когда я не пожелала отдать Эрику свою честь, сохранила ее, как впоследствии думала — для Эмиля, как наивно я поступила, решив торговаться со своей судьбой. Гордыня сыграла со мной злую шутку. Я могла бы провести свой первый раз с Эриком, с мальчиком, которого любила. А теперь... А что теперь? Мысли сбивались.
— Захир сказал, ты дала общине уже двоих детей, — чтобы совсем не уплыть в обморок спросила я.
— Да.
— Ты когда-нибудь их видела?
Мэмми опустила длинные ресницы.
— Нет. В общине их воспитывают лучшие женщины. Специально обученные, чтобы воспитывать детей. Мое дело — собирать драгоценности, продавать их и обеспечивать общину средствами.
— Что было в чашке? Наркотик?
— Просто синяя водоросль. Успокоительная трава. Все произойдет в воде. Одежда тебе не нужна, но ты можешь надеть ритуальное покрывало, пока спускаешься в заводь любви. Там цветут кувшинки. И очень теплая вода...
«Какой-то розыгрыш, — не верило мое подсознание, пока Мэмми помогала мне избавиться от купальника, того самого, в котором в мае я плавала в озере Фех, сидела с близнецами в бане, а потом принимала первые поцелуи мальчика... моего любимого купальника. Вместо него Мэмми продела мне через голову большую полосатую накидку — коврик с дырой посередине. Тяжёлое, колючее покрывало неприятно легло на кожу, весьма условно прикрывая наготу. — Не может быть чтобы это по-настоящему происходило со мной...»
— Что это у тебя на шее? - заметив компас, поинтересовалась Мэмми.
Я хотела сказать, что это подарок моего мальчика, но вовремя сообразила, что тогда компас могут отобрать.
— Так... амулет...
Черные глаза Мэмми смотрели в мои, не мигая. Врать ей было бессмысленно.
— Тебе лучше его снять, — по-доброму посоветовала она, — хотя бы на время спаривания. Чтобы не было так противно. Чтобы не выглядело как... как измена... Понимаешь?
Мэмми бросила короткий взгляд на тонкий кожаный браслетик, стягивающий ее запястье. Свои чувства Мэмми надёжно держала под контролем, но я все поняла по одному взгляду. Браслет — подарок ее возлюбленного, очень далекого, но не забытого. Тоже не иттиита...
Все, что Мэмми смогла сделать для своей любви — это всякий раз снимать дорогой сердцу браслет, чтобы спаривание не выглядело, как измена. А потом опять упрямо надевать на руку.
Меня снова передернуло от страха и отвращения. Отвар из водорослей уже не помогал.
— Нет! — я зажала компас в кулаке. — Нет! Пожалуйста... Можно я его оставлю?
— Как знаешь... — пожала плечами Мэмми. — Это не возбраняется.
Я надеялась, что компас даст мне право, зажмурившись, представить на месте Кита Эмиля. Поможет перейти в иное измерение, в пространство фантазии, туда, где не Кит, а Эмиль сделает меня женщиной. Я понимала, что это не изменит главного, но в эту минуту, возможно, спасет меня хоть немного.
— Идем, — Мэмми поднялась. Я тоже попыталась встать. Ноги были как ватные.
— Не могу... — призналась я. — Кит... отвратительный.
— Понимаю... — Мэмми участливо взяла меня под руку, помогая подняться, и в этот миг в доме старейшины нервно хлопнула дверь.
Мы с Мэмми почувствовали, как мирный дух дома переменился, переглянулись, ватность ног сразу куда-то исчезла, и я выбежала вслед за Мэмми в главную комнату.
Перед Захиром стояли двое. Людей? Нет. Не совсем людей. В темноте их тела можно было бы спутать с человеческими. Но при ярком свете было видно, что их смуглая кожа покрыта чешуей, между пальцев на руках и ногах есть перепонки, гипертрофированные мышцы рук и ног, длинные, гибкие шеи, широкие как у Кита скулы и глаза черные, с поволокой от врожденных линз. Зубы острые, носы правильные, ровные, и детородный орган упрятан в карман из хрящей. Волос на голове не было. Поэтому их продолговатые черепа отливали при солнечном свете перламутром. Гонцы-морелаки не пользовались голосом. Передавали мысли всем собравшимся в гостиной гибридным иттиитам прямо в головы. И мне, и Мэмми, и Захиру, и Киту, примчавшемуся снаружи, и тому взрослому парню, который собирался взять меня себе, и остальным.