Толстуха снова заглянула в повозку, сверкнула щелочками пьяных глаз на оцепеневших людей.
— Мужло-о-о, на-а-а вы-ы-ыход! — по-южному растягивая гласные, скомандовала она. — Цыпочки едут с нами!
Появились еще две ведьмы. Выросли за спиной серой. Такие же дородные квашни в полной экипировке. Черная была здоровее всех и будто бы крепче всех. Челюсть ее пересекал крестообразный шрам. Она всунулась в повозку и принюхалась, точно пес. Привыкла, видимо, к волколачьим повадкам. Белая, приземистая и отдутлая, с опухшими от пьянства глазами, тем не менее радостно улыбалась нам с Мэмми, скалясь ровными и белыми зубами. Мол, радуйтесь, цыпочки, теперь мамочки о вас позаботятся. Что-то такое она, кажется, и произнесла. Но нам было не до их шуточек. На представителей древних народов Морриганки имели совершенно определенные планы.
Втроем они выволокли из повозки по очереди всех мужчин, убивая их быстро и просто. Скалясь и похохатывая между собой над их уродской одежонкой.
Последним серая толстуха ухватила Кита. Он визжал и ругался, выкручиваясь у нее из рук, метеля кулаками, норовя воткнуть нож ей в шею. Сподручнее было бы в бок, но кольчуга и жир не дали бы Киту нанести достойного урона воительнице.
Та хохотала, отбиваясь от брыкающегося Кита, а тот только шипел. А потом ведьма взяла Кита за горло и, видимо, нажала на что-то важное, потому что Кит пару раз дернулся, быстро обмяк и выронил кинжал на пол повозки.
— Ах-аха! — от ее смеха тряслась вся ее необъятная грудь, а с ней и вся повозка. — Смелый маленький карасёнок. Хочешь пойти с нами? — и она сжала двумя пальцами Киту щеки. — Или лучше прокатишься? А? Прока-а-атишься! — и кинула кому-то: — На привязь его. А? Возьму, да.
Кита выволокли из повозки и связали.
— Держитесь крепко, лапули, — ведьма нам подмигнула. — Поедем с ветерком!
И дверь захлопнулась.
Мэмми придвинулась ко мне. Другие женщины-иттиитки тоже сдвинулись, в ужасе переглядываясь. Говорить было не нужно. Куда бы нас не привезли, ничего хорошего это не сулило.
Морриганки заорали, волколаки залаяли, лошади испугались и понесли по дороге, да так, что вздумай мы выпрыгнуть на пути, переломали бы себе шеи сразу.
Мы ехали на северо-запад. Сначала по лесу, а потом полями. Все оцепенели от страха. Очумелые лошади несли. Морриганки скакали рядом на волколаках, орали и пугали лошадей ещё сильнее.
Кита волокли на аркане. Он сначала бежал позади, привязанный на веревку к повозке. Потом выдохся, упал в землю коленями, мгновенно ободрав их в мясо. Боли он не чувствовал. Только шок. Этот шок и заставил его собраться, догнать повозку на повороте и под смех и улюлюканье морриганок, забраться на задок телеги. Так он и ехал, вцепившись в деревянные доски повозки, изо всех сил стараясь не свалиться под колесо.
Мы с Мэмми чуяли не только его ужас и догнавшую его боль, мы слышали, что вот теперь Кита разобрал настоящий страх. Он догадывался, что его ждет. Лучше бы его убили, как прочих, оставшихся на дороге обезглавленных мужчин-иттиитов...
***
Возможно, если я выберусь из этого переплета, то через много лет возьму в привычку шутить: «Такое уж выдалось лето — всем нужна была моя девственность.» Но сейчас, в ожидании «свидания» с потной жирной ведьмой, убийцей и извращенкой, я снова, уже в сотый наверное раз, пожалела, что не переспала тогда с Эриком. Это наверняка было бы очень приятно, а заодно решило бы все, свалившиеся на меня проблемы. Как надежная защита от домогательств всевозможных любителей непочатых бутылок.
Вот так она и сказала, эта жирная тварь: «Тепленький, неразрезанный ещё пирожочек, непочатая бутылка молодого вина. Я чую... чую твою девственность носом, куколка. О, да! Мамочка очень довольна.»
А, сказав, прижала меня спиной к своей желеобразной груди, окатила волной многодневного пота и свежей крови, и облизала мне слюнявым языком шею, пообещав прийти за вкусняшкой как можно скорее.
После чего нас с Мэмми заперли в узком темном помещении оккупированного ведьмами Дасницкого форта.
И мы сидели, не зная своей судьбы. Мэмми молча пялилась в угол тем же затравленным черным взглядом, которым смотрела на все в мире. Говорить было нечего, а чувства друг друга мы и так слышали. В ее душе было столько снузданного гнева, столько горячего, страстного намерения освободиться, причем, как от чужих, так и от своих, что я вместо того, чтобы жалеть себя, начала беспокоиться за нее. Не вытворила бы чего дурного эта скрытная иттиитка. А то с ведьмами разговор короток. Головы они рубили мечами, как пшеницу серпом...
Ведьма пришла уже сквозь дрему, как чудовище, ворвавшееся в мой больной полубредовый сон.