Только раз я дрогнула, когда, проходя под лестничным изломом, внезапно почувствовала чужую нежность. Не похоть, коей тут было густо и избыточно, а именно любовь, такую занятость друг другом, что весь мир пусть катится к черту. Я мельком увидела их, пока проходила мимо. Это были две женщины. Одна белая, как снег, другая — чернокожая. У белой на поясе висел меч. Свет от лампы моей конвоирши упал на рукоять с круглым набалдашником и закрученной спиралью резьбой на гарде. Странной резьбой — неудобно же так держать... Только если в перчатках. Молодые морриганки горячо целовались. Их длинные, черные и белые волосы переплелись на плечах.
— Не завидуй, пирожочек! — весело гыкнула моя конвоирша. — Сладенького тебе еще обломится. Сейчас покажем тебя главной, а там поглядим.
И она игриво шлепнула меня по ягодице.
Главная ведьма восседала за столом в трапезной. Тарелка с жареным мясом и кубок были отодвинуты в сторону, а перед ведьмой лежали какие-то бумаги, рядом валялись лупа и перо, от которого по поверхности дубового стола растекалась клякса, уже окрасившая карту нашего края где-то в области Южных Чуч.
Главная устало перелистывала бумаги, время от времени чихая в рукав тужурки, но увидев нас, оживилась и даже просияла. Она была совершенно человеческой породы, будто бы ее наняли вот прямо из соседнего села и приодели в строгую военною форму. Живая такая, веселая дамочка, невысокая и вполне стройная, с темными волнистыми прядями, выбивающимися из прически, с большой лошадиной челюстью и такими же большими лошадиными глазами. Вот только на лбу у ведьмы были целых три татуировки. Стрелы, обозначающие очень крупную шишку. Я конечно не разбиралась в военных рангах, однако знала, что и за одну красную стрелу на лбу морриганки выслуживаются годами.
«Лошадь» рассматривала меня внимательно и практично — решала, куда пристроить трофей.
— Ничего такая, крепенькая. А почему связана? — спросила она и, снова чихнув в рукав, выругалась. — Чертова сырость! Эти гении древних новаций построили форт прямо на болоте. Идиоты. Так почему она связана? Сопротивлялась? Буйная?
— Они везли ее связанную, — ответила толстуха.
— Кто? Иттииты? — удивилась главная. — Интересненько... С чего бы им вязать человечью деву? Ты же человечья?
Я хотела кивнуть, но вовремя сообразила, что тогда придется отвечать и на другие вопросы, и молча перевела взгляд в угол каменного помещения.
— Она вообще говорить умеет?
— Не знаю. Молчит все время.
— Траванули они ее, что ли, дикари эти? И что за балахон? Вот люди! Никакого вкуса... И ещё мы у них ведьмы необразованные... — главная осуждающе поджала губы и стала похожа на нашу консьеожку мадам Минчеву. — Вот что, Ханка. Отмой и накорми кралю. С виду она очень даже. Если оклемается, заберу к своим... перевоспитаем... знатная будет куре кому-то... Пойдешь в ведьмы? А? Дурочка? — и главная улыбнулась мне как-то очень по-простому и даже по-доброму.
Я продолжала сверлить взглядом угол каменной комнаты. Нельзя было купиться на этот запростецкий тон. Отрубленные, глухо падающие на дорогу головы иттиитских мужчин отрезвляли любое ведьминское подхалимство. Надо было ждать, терпеть, не показывать черных глаз, не темнеть кожей. Ни в коем случае нельзя было, чтобы ведьмы признали во мне иттиитку. Пусть и дальше считают, что я всего лишь иттиитская пленница, белая человечинка, да ещё и стукнутая пыльным мешком по голове...
Ханка вывела меня из трапезной и снова куда-то повела коридорами, довольно нетерпеливо подталкивая в спину.
- Вот так, лапушка, - приговаривала она. - Главная велела тебя помыть. Очень, очень правильное решение...
Мы вышли за ворота форта под звездное небо. Здесь маялись в дозоре четверо одетых в кожу карнаонцев с широкими тесаками за поясами. Завидев морриганку, они выпрямились по стойке смирно. При этом зажатые в зубах самокрутки чуть не подпалили их густые обвислые усы.
— Вольно, — кинула им ведьма. — Мы до речки. Пленницу помыть...
Один из стражников понимающе кивнул и, выронив изо рта папиросу, плотоядно осклабился.
Была одна из трех ночей июльского луностояния. Яркая, круглая луна висела над лесом, купалась в небольшом тухлом озерце и освещала дорожку к воде.
Ведьма явно жаждала уединения. Обещанное мне свидание приближалось. Я слышала ее пьяное, томливое желание, совершенно не похожее ни на одно мужское желание. По крайней мере ни на одно из тех, что мне доводилось чуять за свою недолгую жизнь. Ее желание было скользкое, неопределенное, оно напоминало текущие слюни ребенка, увидевшего на прилавке сладкое пирожное с кремом.