Мадам Минчева рассмеялась.
Дверь установили в холле перед лестницей.
— Наряжайте! — велел Левон девочкам.
И мы принялись «наряжать».
Притащили краски и кисти и расписали так, что любо-дорого смотреть. Лапы еловые нарисовали, зайчиков, белочек, игрушки, свечи и серпантин. В пять рук работали.
Весь корпус сбежался глядеть.
Мадам Минчева сходила за завхозом.
На наше счастье, Картофельный Глаз пришел нетрезвый, его водянистые выпученные глаза уже покраснели и заслезились.
Пан Варвишеч долго стоял, разглядывая зеленую дверь, которая заодно была и елью, и деревом. Потом достал трубку и, неловко рассыпая табак на пол, принялся набивать ее толстыми пальцами.
— Мы, — сказал он, — когда молодые были... дури такой себе не позволяли. Некогда было. Пахать да сеять. А потом война... А вам время досталось ласковое. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Вот вы и паясничаете! — Потом он долго раскуривал трубку от старого кресала, а когда дым поднялся под потолок холла, махнул рукой. — Ладно. Уломали, ироды. Берите утром сани и дуйте за елкой...
На следующее утро ребята привезли нам настоящую елку — маленькую, душистую и пушистую. Установили в ведро с песком. Игрушек у нас не было. Но были бумага, краски, клей, нитки и руки. Девочки расселись на полу на кухне и принялись мастерить яркие шары, расписных петухов, сосульки из дутой бумаги, гирлянды из картонных колечек. Даже позолоченное солнце из медной проволоки скрутили и водрузили на верхушку.
Великолепная елка благоухала на все три этажа детством, праздником и зимой.
Зеленую дверь, к слову, тоже оставили, она была очень смешная, все ходили на нее смотреть, даже преподаватели. А к концу каникул заглянул сам ректор. Постоял, рассматривая рисунки, снял с лысины меховую шапку, отряхнул с нее снег прямо на пол и строго, с профессионально спрятанной улыбкой старого добряка сказал:
— Раз вы такие мастера — покрасьте уж весь сарай, да с рисунками, чтоб повеселее. Негоже такому таланту зря пропадать!
И все же елка в зале главного корпуса была красоты непревзойденной. С яркими игрушками, блестящими гирляндами и упрятанными в стеклянные подсвечники свечами. С сотней свечей, бросающих танцующие блики на все елочное убранство, а заодно на паркет, потолок и стены зала и, конечно, на золотые и серебряные звезды праздничного занавеса.
И вообще, свечей на празднике середины зимы было так много, и все они были так к месту, что мы немедленно возблагодарили Картофельного Глаза за то, что он их сберег.
Глава 4. Праздник середины зимы
Утро праздника середины зимы началось с того, что Ванда влетела в комнату с раскаленными щипцами для волос, подскочила к зеркалу и начала закручивать падающую на лицо серую челку.
— Итта, вставай! Я выпросила щипцы у Дины всего на полчаса. Накрутимся.
— Крутись, — зевнула я, взбивая подушку. — Мне нет смысла. Все равно больше пяти минут не продержатся. Я свои волосы знаю.
— Вставай сейчас же! — Ванда разжала щипцы, и красивый локон упал ей на щеку. Затем она брызнула на щипцы водой из стакана, те лениво зашипели. — Уже остыли... Я пошла греть. Вставай и причешись. Я тебе такую красоту наведу, твои Травинские в обморок попадают!
Ванда выскочила в коридор, но тут же вернулась, просунула хорошенькую головку в дверь:
— Рир сказал, Эмиля поставили в оркестр на замену, у них флейтист заболел. То ли живот, то ли похмелье. Так что учти — ставки повышаются!
— На какую замену? — Я села на кровати. — Эй!
Но Ванда уже убежала. Я нехотя встала, оделась и пошла умываться.
Полночи я ломала голову, как бы превратить свое единственное синее платье в бальное. В итоге решила пришить к юбке звезды из фольги, с тем и уснула. Теперь идея показалась мне просто ничтожной. Если я правильно поняла Ванду, то Эмиль будет играть на сцене в оркестре старшекурсников, а я стоять в зале с пришитыми к юбке звездами...
В последний раз мы с Эмилем очень натянуто поговорили. Я пришла в мальчишеский корпус, чтобы отдать конспекты Борею и, как бы невзначай, заглянуть к братьям. Эмиль мыл на кухне посуду.
— Привет! — сказала я.
Он обернулся, чашка выскользнула у него из рук, упала на пол и разбилась.
Я сразу бросилась помогать — собирать осколки в мусорное ведро.
— Не трогай руками, порежешься, — раздосадованно сказал Эмиль.
Ему почему-то стало очень неловко. То ли из-за дурацкой чашки, то ли из-за своей неуклюжести.
Вообще, после первого нашего сидения у костра я больше не путала близнецов. Палитры их чувств почти всегда разительно отличались друг от друга. Стал бы Эрик переживать из-за чашки? Да ни в жизнь!