Он мне не поверил, а только добродушно и искренне разулыбался в бороду.
— Ну какая война, Итта? Нет никакой войны! Ты только посмотри на небо. Вокруг глянь. Вот, люди... Придумают... Тебя в море укачало, наверно. Ща!
Из грязного мешка неопределенного цвета Колич достал большую роанскую трубку черного дерева, набил ее чем-то, бережно достанным из спичечного коробка, а потом неторопливо раскурил от горящей ветки.
Сладкий дымок пополз по берегу, прибиваемый к земле ночным туманом.
— Держи.
— Я не курю.
— Я тоже не курю. Это не курево. Держи-держи. Пробуй.
Я взяла из рук Колича трубку и поднесла ко рту.
— Втягивай потихоньку и ненадолго задержи в себе, — сказал он.
Я так и сделала. Мне казалось, что я сразу начну с непривычки кашлять, но дым был приятный и мягкий. Я легко задержала его в себе, а потом выпустила.
Голова поплыла сразу. Но не так, как от наркотика иттиитов, а приятно и совсем не опасно. Я затянулась еще раз. И вот тогда меня накрыло. Точнее отпустило. Я плакала, а потом смеялась. А потом снова.
Потом я спросила, нет ли еще картошки.
— Эт да, я чёт не подумал, что на хавчик пробъет, — расстроился Колич.
Я засмеялась. И он тоже. Мы смеялись долго, от души, со знанием дела. А потом Колич спросил:
— Хочешь заняться любовью?
— Хочу, — ответила я честно. Конечно, я хотела. Все в мире только об этом и говорили, только этого и искали. Так что, конечно, мне очень хотелось попробовать. И Колич, во всей своей чудаковатой искренности, с этими шикарными волосами, бородой, и лучистым взглядом мне очень нравился. Если бы мое сердце было свободно, то, пожалуй, расстаться с девственностью вот так, у моря, у костра, под звездным небом, с явно нежным и обходительным парнем умеющей превращаться в воду полукровке очень бы подходило...
— Хочу, — повторила я. — Но не могу. Я... люблю одного человека. Очень сильно люблю. Понимаешь?
Колич почесал бороду и сощурился так, будто что-то отчаянно пытался вспомнить. И, наконец, просиял.
— Точно! Что-то такое припоминаю. Ты же, это... С Эриком дружишь? Или с Эмилем? Да, правильно, с Эмилем. Все время их путаю. Тогда понятно. Извини пожалуйста. Память совсем дырявая.
— Да ничего. Ты же спросил. Не полез, как другие.
— Что я — дикий? — волосатый, голый парень, живущий на пляже искренне удивился. — Я всегда спрашиваю. А как иначе то? Человек должен уважать другого человека. И не только человека. Я и русалок спрашиваю. Чем они хуже?
— Ничем, — я уважительно посмотрела на Колича, а потом, вдруг, сообразила и засмеялась. Я так хохотала, что вот просто не могла остановиться. — Колич! — буквально держась за живот от смеха, спросила я. — Как же ты их спрашиваешь? Они же не говорят!
— Не говорят, — в голосе Колича появилась мечтательность. — Зато как поют! И вообще...
Колич отдал мне свой дырявый красный плащ. Сказал, что все равно сейчас лето, и он им не пользуется. Я пообещала вернуть плащь при первой же встрече и утром попрощалась с другом.
По лугам полз туман, мокрые травы блестели и клонились от тяжести. Мне очень нравилось идти по земле человеческими ногами, пусть даже их больно кололи осока и камни.
Колич сказал, что за лугом будет Костылевый хутор, дальше дорога вдоль моря, по ней надо идти и идти, до вечера. Там, по его представлениям, и должна быть Долина Зеленых Холмов.
Глава 39. Дом, милый дом
Я стояла на крыльце Дома С Золотым Флюгером и не слышала ни единой души внутри.
Дом был пуст.
Край половика перед входной дверью оказался слегка отогнут. Я сунула под половик руку и достала ключ. Чем-то дедушка Феодор напоминал бабушку. Бабушка тоже никогда не беспокоилась о своем имуществе. «Если кому что надо, — говаривала она. — Пусть возьмёт.»
Я открыла дверь и осторожно вошла.
В доме все выглядело так, словно его оставили внезапно.
Сначала я прошла на кухню, где обнаружила на большом столе разделочную доску с кольцами засохшего лука, нож, открытую банку с маринованными огурцами. В умывальнике лежала посуда. Мухи летали над почерневшими мясными обрезками. Я не ела сутки. А до этого неделю питалась только рыбой, да двумя картофелинами Колича.
Но есть соленый огурец на голодный желудок не решилась. Поискала по полкам и обнаружила завернутую в тряпицу горбушку черного хлеба. Черствого, но без плесени. Сунув горбушку в рот, я пошла по дому дальше, в надежде понять, что же произошло.
Просторная гостиная была в полном порядке, если не считать задранного, сложенного вдвое ковра перед огромным камином. На каминной полке мне бросилась в глаза наполовину сдвинутая — вот-вот упадет — костяная статуэтка толстого, ушастого животного с длинным-предлинным носом. Я видела такого в учебнике, но имени его не помнила. Я поправила статуэтку и заглянула в комнату рядом с камином. Каменная печь наполовину находилась в гостиной, а наполовину в этой небольшой, уютной комнате.