— Так ты что, одна здесь?
— Уже не одна. Дай мне минуту осознать, что ты рядом. Баси мне в ухо. Говори что-нибудь. Эр... — Она вцепилась ему в плечи крепко прекрепко. — Ты не представляешь, что со мной было...
— Это ты не представляешь, что было со мной... Итта. Я... очень... рад тебя видеть...
Он осторожно, не разжимая объятий, поставил ее на пол, она подняла на него заплаканные глаза и увидела опухшее от бандитских сапог любимое лицо.
— Эрик. Где тебя так?
— В Алъере. Слава лучшего поэта столицы нынче дорого обходится...
***
Я нашла на кухне бинты и вату, разожгла плиту, вскипятила чайник, отыскала на полке сухари и мед. Эрик был голодный как свереб, и умял целый пакет засушенного для голубей хлеба.
Потом я обрабатывала ему ссадины йодом, он ныл, кривился и грыз сухарь. И все рассказывал и рассказывал. Я решила дать ему облегчить душу первому. Его истории были куда веселее моих. Я смеялась, он смотрел, как я смеюсь.
— Одним словом, ты осчастливил всех женщин Алъеря.
— Ну нет, парочку неохваченных там ещё осталось, — он внезапно примолк, а потом ухмыльнулся. — Я думал о тебе. Часто.
— Я тоже думала о тебе. И да. Спасибо за розы. Тогда, перед отъездом. Я знала, что это от тебя. Ты же их прямо на подушку положил. Влез в окно и положил. Алые, как по Хондрексу. Кто бы ещё додумался!
— Ага! Ободрал для тебя несколько королевских клумб. Чтобы ты знала, что отказала лучшему любовнику столицы...
— Буквально несколько дней назад я очень об этом пожалела, — вздохнула я.
— Правда?
— Представь себе!
И я рассказала Эрику всю свою историю.
Рассказывать ему было просто. Я была совершенно уверена, что для Эрика моя двойная природа — тьфу. Даже здорово. Ещё один повод восхищаться и вот так влюбленно смотреть.
— Круто! — выслушав, выдохнул он. — Вот это да! Плавать под водой часами. Я б так хотел! И эти, зубки твои и кожа... Я тогда... ну тогда... когда тебя увидел в этом вот всем превращении... чуть с ума не сошел от возбуждения. Конечно, я подозревал, что ты волшебная. А тут... прям как увидел... Тоже, знаешь, крышу снесло от такого!
Он помолчал с минуту, и добавил:
— Пусть только мне попадутся... эти... иттииты твои. Огребут так, что про все свои сверхидеи позабудут. Ничего ещё лучше кулака против сверхидеи не придумали. Дыщ под дых, и ум на глазах светлеет. С ведьмами я и так и так собирался словечком перекинуться... Эпитафию им прочесть... Кто там ещё, говоришь? Ойёлли? Ну ты подумай! Развелось извращенцев...
Он старался говорить шутливо. Но я видела, что Эрик ужасно взбешен всей моей историей. Я слышала его чувства, сердце мое разрывалось. Он по-прежнему меня любит. Пусть одну из многих, но...
— Эрик...
— Что? Не думай, пожалуйста, что я дурак. Я знаю, что виноват, и знаю, что все испортил. Вполне справедливо, если ты будешь с ним...
— Почему?
— Почему-почему? — Эрик резко встал. — Потому что он лучше меня... Хотя я определенно красивее!
— Определенно! — улыбнулась я.
— И талантливее! — Эрик скорчил важную гримасу, но тут же скривился. — И так все лицо болит. А теперь ещё и щиплет. Ненавижу йод. Идем, Итта, попробуем выяснить, куда подевались наши.
Мы обследовали весь дом. Выяснили, что рюкзак Эмиля пропал, пропали его деньги, нож и кресало.
Потом Эрик перевернул кладовую и понял, что нет дедушкиного гвардейского мундира и штанов для верховой езды.
Тогда он хлопнул себя по больному лбу, воскликнул: «Якорек!», и опрометью бросился из дома. Я побежала за ним, в конюшню.
Якорька не было, а весь двор перед конюшней был исхожен лошадиными копытами. Эрик сказал, что кроме Якорька, который дедушкин, тут потоптались еще две или три лошади.
— Час от часу не легче! Ну и кто здесь был? — Эрик, петляя по заднему двору и приглядываясь ко всякой мелочи точно заправский сыщик, обошел конюшню, сеновал и направился в сад. Я следовала за ним.
В саду, под яблоней стоял большой деревянный стол, на котором застыла картина брошенного пиршества.
Еду растаскали вороны и сверебы. Они же опрокинули кувшин, рассыпали соль и разодрали по ниткам полотенце. Но три рюмки, пять тарелок и пустая полуторалитровая бутыль определенно говорили о том, что здесь трапезничали пятеро, и трое из них крепко налегали на самогон.
— Зашибись! — Эрик в отчаянии упал боком на скамейку, к столу, взял бутылку из-под самогона. Сунул в нее нос. — Все до капли. Вот ведь... Знаешь, что я думаю? Я думаю, здесь были дедовы приятели. И знаешь, Итта, что это значит? Это значит, они все отправились рубать ведьмам шеи.