— Вот и в четвертый послушаешь. Эти тоже Туоновские? — гвардеец обвел глазами нас с Эриком. — Вы Туоновские?
— Да, — поспешила ответить я, пока Эрик не ляпнул ещё чего веселого.
— Значит мы удачно зашли. Заодно внесем ваши имена в списки тех, до сведения которых донесено повеление его величества. Разуйте уши и слушайте. Всем студентам Туона королевским указом предписано немедленно эвакуироваться в университетский городок. Туон отходит под защиту внутренних сил и будет на все военное время считаться закрытым объектом. Ясно вам? Или перевести?
— Да он совсем охренел, — выдавил Эрик.
— Я переведу, — угрюмо вставил второй гвардеец. — А то, гляжу, с понималкой у них слабовато. Итак, детишки. Завтра утром мы посадим вас в повозку и отправим в Туон. И вы будете там сидеть тише воды ниже травы. Там за вами присмотрят. Строго. Никто не покидает пределы университета, никто не лезет на войну, никто не отвлекает взрослых и не создает гвардейцам дополнительный геморрой. За ослушание — тюрьма. Ради вашего же блага, разумеется. Морриганские ведьмы — это вам не в лапту играть. Кивните, если ясно!
— Ясно, — кивнула за всех я.
— А если ясно, тогда собирайтесь. Завтра проспимся и вас заберем. Мы тут, в трактире, неподалеку, так и знайте.
Конвоиры оглядели нашу троицу, с ухмылкой отсалютовали Эмилю и исчезли за дверями.
— Нормально так... — протянул Эрик. — Кавен там совсем умом тронулся. Откуда у тебя такой меч, Эм? Это же... Морриганский меч!
Эмиль не ответил.
Он скинул на пол рюкзак, снял с плеча арбалет и пристроил его в угол, потом отстегнул ремень и поставил меч рядом с арбалетом. Разулся, сунул ботинки на полку для обуви и, не глядя ни на кого, прошел на кухню, где принялся греметь умывальником. Я наблюдала за ним, за его отстраненным, напряженным видом, и чувствовала, как холодеют мои руки.
Я с мольбой посмотрела на Эрика, тот скорчил рожу, мол, важный человек пришел, все дела.
Тогда я жестом попросила его не мешать, а сама прошла на кухню, туда, где согнулся над умывальником мой Эмиль.
Вот он. Живой. Тот Эмиль, который прибежал ко мне из морока Талигана, тот, который подарил мне компас, тот Эмиль, к которому я пробиралась дремучими лесами, дрожала ночами от страха в стогах далеких лугов, и ради которого чуть не превратилась в морелака. Думала о нем каждый день, каждую минуту. Мысленно держала его за руку, когда иттииты заперли меня, связанную, в крытой повозке с этим мерзким Китом, и я молилась, чтобы не произошло ничего дурного. Только мысли о нем помогли мне решиться напасть на ведьму и сбежать из Даснийского форта. Только мечта о встрече прибавила мне храбрости стать водою.
— Сядь поешь... — с трудом выдавила я.
Эмиль молча сел к столу. Я дрожащими руками налила ему полную тарелку горохового супа. Я чуяла не только эту ледяную стену, но и надежно спрятанный неистовый гнев.
Я поставила перед ним тарелку. Подала ложку.
— Спасибо.
Он принялся есть, опустив глаза, но при этом пристально смотря на меня всем своим существом. Как тогда, когда я впервые пришла к близнецам в гости и принесла лютню. Тогда он так же стоял, опустив ресницы, не глядя на меня, но чувствуя меня всем собой.
Я не знала, как поступить. Оправдываться? Молчать? Подождать лучшего момента? Надо было что-то сказать. Но все слова, которые приходили на ум были неподходящими, глупыми, неуместными.
Я могла бы сказать: Я попала в переплет. С трудом из него выбралась. Я шла по лесу, плыла по реке. К тебе. Я надела одежду Эрика, потому, что своей у меня больше нет. Я переночевала у вас в комнате. На твоей кровати. Потому что только твой запах дал мне чувство защиты. Эрик приехал сегодня утром. Он очень мне дорог, но между нами ничего нет.
Я могла бы это сказать. Но Эмиль выглядел таким чужим и таким закрытым, что слова оправдания никак не рождались. И тогда я подумала, что правильнее будет спросить о нем. О том, где он был, и что с ним произошло.
— Что с тобой случилось? — тихо произнесла я.
Он поднял лицо так резко, словно бы я выдернула его из глубоких размышлений. В его взгляде было столько любви, обиды и потрясения... столько всего сразу.
— Я убил ведьму... — Голос его был спокойным и ровным, но душа словно свернулась в ничто, забралась в прочную скорлупу, в непроницаемый панцирь.
Я потрясенно опустилась на стул.
— Да ну! — влетел на кухню Эрик. — Что? Серьезно?
Эмиль на миг перевел взгляд на Эрика и снова уставился в почти пустую тарелку.
Я снова поднялась, зачерпнула из кастрюли и подлила Эмилю добавки. Руки мои больше не дрожали, они стали тяжелыми, словно камни.
— Во даешь! — восхитился Эрик. — Ну и как? Какая она? Страшная? Жирная?