— Погоди, говорю! — строже, даже с раздражением повторил Эмиль. — Ничего не трогай! Сейчас веник принесу.
Он ушел в подсобку, вернулся с веником. К тому моменту я уже собрала все крупные осколки в ведро и ждала его. Он посмотрел на осколки в ведре, потом на меня, поджал губы и начал молча подметать мелкие остатки несчастной чашки.
— Это чья чашка? – спросила я.
— Моя, – ответил Эмиль.
— Любимая?
— Нет. Просто чашка. — Он выпрямился, и я почуяла его внезапное беспокойство. — Я тебя задерживаю? Ты, наверное, по делу пришла. А я тут с этой чашкой...
Конечно, мне нужно было ответить: я пришла к вам... или, еще лучше: я пришла к тебе, узнать, как дела. Но я совершенно по инерции сказала правду:
— Я пришла к Борею. Конспект по пигментам принесла. Не так и много у нас общих предметов, но вот с этими пигментами он меня просто выручил.
— Ясно, — кивнул Эмиль и стряхнул осколки с совка в мусорное ведро так энергично, что некоторые из них просыпались мимо, и ему пришлось заметать их на совок заново. Он с трудом держал себя в руках. От него шло сильное волнение, природу которого я не могла определить.
— Кроме пигментов, тебе еще, вероятно, растворы понадобятся. Их физики на втором курсе проходят. — Эмиль сглотнул, отчаянно стараясь вернуть голосу спокойствие. — Если хочешь... Ну, вдруг у него не будет... Я могу взять для тебя книгу по растворам. Как раз попадалась недавно в библиотеке. Вполне хорошее пособие. Если нужно...
— Спасибо. Будет здорово заранее познакомиться с растворами...
— Тогда я в следующий раз возьму. — Эмиль примирительно улыбнулся.
— А ты что вообще сейчас делать собирался?
— Вообще я занимаюсь. Просто в перерыве чай пил. Зимой сухо. И если долго играть, то горло дерет.
— А сколько ты сегодня уже занимался?
— На флейте? Четыре часа. Надо еще хотя бы часик.
Я сначала замерла с открытым ртом, а потом сообразила, что сама порой просиживаю за мольбертом четыре часа, не замечая времени. С той лишь разницей, что дуть в инструмент физически труднее, чем смешивать краски и накладывать их кисточкой на холст.
Делать было нечего. Раз он собирался заниматься, не стоило ему мешать.
— Тогда занимайся, — начала прощаться я. — Приходите сегодня вечером с Эриком к нам.
— Если успеем. — Эмиль снова вежливо улыбнулся, так и продолжая держать в руках уже ненужные совок и веник.
И я ушла.
Вечером они с Эриком не пришли, но я вовсю была занята росписью зеленой двери и не успела расстроиться.
Это было позавчера, а сегодня выяснилось, что Эмиля взяли на замену в оркестр. Не зря, значит, занимался. И ведь не сказал ничего...
— Стой спокойно, не то обожгу! — приказала Ванда. — Погоди, сейчас мы все сделаем.
Такая азартная решительность все вокруг организовать и сделать красиво была очень в духе Ванды.
Зажав в зубах шпильки, она принялась принуждать к покорности мои тяжелые и густые волосы. В итоге волосы сдались, деваться им было некуда. Ванда собрала их в высокий хвост и туго-туго завила концы, сбрызнув прическу для надежности сахарной водой.
Про звезды из фольги на подоле Ванда запретила мне даже думать.
— Фу-фу-фу! — решительно заявила она, приколола мне свою серебряную брошку-луну и накрасила мне веки блестками.
— Достаточно! — Оценив свою работу и придирчиво оглядев меня со всех сторон, заключила подруга. — С твоим ростом и с твоим лицом все остальное будет просто лишнее. Моя тетушка, тоже высокая, в таких случаях говорит: «Будем брать натурой».
Сама Ванда, вовсе не маленькая, а выше среднего роста, спортивная и милая, тоже по-своему брала натурой: она носила одежду по фигуре и лишь слегка подкрашивала глаза серым, а губы розовым. Со вкусом у нее все было хорошо.
В полпятого уже совсем стемнело, и, когда мы, девочки, группами и по парочкам бежали от общежития к главному корпусу, над нашими головами уже распахнулось черное, усыпанное звездами январское небо, а мороз кусал щеки, щекотал носы, бесцеремонно забирался нам под юбки и щипал коленки через чулки.
Мы все казались себе принцессами, спешащими через тьму к свету.
В просторном холле ламп было не сосчитать. Здесь установили вешалки для верхней одежды, и румяные, нарядные и возбужденные студенты шумно и весело толкались, переодевались и строили планы на продолжение веселья.
Прежде всего должен был состояться бал. С выступлением ректора, который всегда читал на открытии послание короля Кавена к студентам университета. Потом ожидались танцы под выступление Туонского оркестра, затем ряженые раздавали конфеты и фанты, розыгрыш которых планировался только на следующий день.