— Арфу?
— Да. — Эмиль потёр лицо руками. — Я все продумал. У меня было время. Правда я не знал, что вы здесь. Но так даже лучше. Много лучше. Мы музыканты. Я флейтист, ты лютнист. А Итта... будет арфисткой. Рискнем... Это пока они такие смелые. Но если ведьмы дойдут до Туона.
— Это вряд ли.
— Я говорю «если».
Эрик слушал брата в полуха. Прекрасные мечи заняли все его воображение. Он выбрал себе самый длинный, ровный, с простой, чуть загнутый на концах гардой, взвесил его в руке, а потом ловко взмахнул, и тут же снес с каминной полки несчастную статуэтку длинноносого животного. Та бахнулась об пол и раскололась на множество осколков.
— Легенда об избегающем боя мастере меча... — раздосадовано произнес Эрик. — Это про меня!
— Не переживай. Это только вопрос времени, — уверенно ответил Эмиль.
Эрик остался очень недоволен решением брата, но больше спорить не стал. Я чуяла, что Эмиль удивительным образом внушал Эрику новое, совершенно особенное уважение.
Совсем стемнело, Эмиль зажег пару керосиновых ламп и близнецы начали колдовать над мечами. Оборачивать каждый по отдельности в мешковину, укладывать веером, закрепляя конструкцию металлической проволокой.
Я молча помогла укутать в старое одеяло предназначенный мне по легенде музыкальный инструмент.
— Тяжеловато для арфы. — Эрик попробовал приподнять кривобокую конструкцию.
— Ничего, погрузим вдвоем.
Морриганский меч Эмиль в открытую оставил себе, точно у него было на это неоспоримое право.
Он не спросил нас о том, как мы оказались вдвоем в Доме С Золотым Флюгером. Я понимала, что его больное самолюбие все решило за нас, и от этого было так страшно, что я не могла даже помыслить начать разговор самой.
Когда глубокой ночью сборы были закончены, Эмиль запер входную дверь и сухо произнес:
— Я спать. Очень устал.
— Можно я лягу у дедушки? — я буквально по звуку выдавила эту фразу.
— Наш дом — твой дом, — не глядя на меня, ответил Эмиль и стал подниматься наверх, снимая на ходу рубашку.
У Эрика, который удивленно наблюдал за мной и Эмилем, брови на лоб поползли. Он только теперь сообразил, в чем причина отстраненного вида брата.
— Вот придурок! — покачал головой Эрик. — Просто идиот!
Он ухмыльнулся, ласково тронул меня за подбородок и стал подниматься вслед за Эмилем:
— Спи спокойно, темная дева. Я ему все объясню сам.
И я пошла в комнату дедушки. Легла в его кровать, под толстое тяжелое одеяло. Мне казалось, что сон придет сразу, так я измучилась и устала, но сон не шел. Я все думала, как и что надо было сказать Эмилю. И что я скажу ему завтра, по дороге в Туон.
Я слышала голоса ребят наверху, они спорили. Спор, как пламя коптилки то гас, то разгорался вновь. Слов было не разобрать. Когда все утихло, я стала думать о войне и о той прекрасной, убитой Эмилем ведьме. Я все крутилась и крутилась в кровати. А потом заскрипела лестница. Эмиль спустился, прошел на кухню и стал греметь ковшиком.
Повинуясь внезапному порыву, резкой, острой необходимости успокоить его и успокоиться самой, дотронуться до него, узнать его чувства, я выбралась из-под одеяла и пошла к нему.
Он стоял голый по пояс, уперев руки в подоконник и вглядываясь в окно. Его освещала только луна.
— Почему ты не спишь? — я подошла, встала рядом и накрыла его руку своей ладонью.
— Я на линии фронта случайно оказался... — хрипло произнес Эмиль.
Он помолчал, глядя в окно, чувствуя тепло моей руки.
— Я ехал к тебе. Я очень скучал... И очень волновался...
— Четыреста семьдесят верст? — я нежно сжала его длинные пальцы.
— Четыреста семьдесят верст, — кивнул он и повернулся.
Тогда я обвила его спину руками, а он прижал ладонью мою голову к своей тощей груди и запустил в мои волосы пальцы.
— Только я не успел...
— Ты успел, — прошептала я. — Твой компас. Я его потеряла... Вернее оставила... В трюме ойеллей... Никак не могла его взять с собой... Хотя очень хотела... Он был со мной все лето, и все эти дни... — я понимала, что никак не могу начать говорить о главном, что позорно трушу. — Эмиль... Я должна рассказать тебе кое-что... очень важное... о себе... я...
— Я знаю. — Он мягко дотронулся подбородком до моей макушки. — Ты - иттиитка.
— Тебе Эрик рассказал?
— Нет. Сам понял. Видел твои жабры. Замечал, что в вопросах чужих эмоции ты всегда играешь на опережение... Всякое замечал. Так и разобрался.
— Прости... — мне стало одновременно и ужасно стыдно и очень легко на душе. Выходит, он все знал...
— Тебе не за что извиняться. — Я почувствовала, что он улыбается. — Ты поступила мудро. Волшебницам не стоит всем рассказывать, что они волшебницы.
Быльше ничего не хотелось говорить. Он сказал по-настоящему важные слова, такие, которые выпустили, наконец, мою душу на свободу. Другие были бы лишние. Я обняла Эмиля крепче, слушая, как стучит его сердце, чувствуя, как в нем распускается такая бесконечная, безмерная нежность, которая, словно могучая волна, подгребает под себя все. И робость, и страх, и ревность, и тяжелое от убийства сердце, и прочие сомнения и тревоги. Нежность росла и росла. Эмиль стоял в этом облаке и не знал, что делать.