Впрочем, то, чего я не хотела, случилось совершенно неожиданно.
Рыжий Ларик — Илларион Роппель, знатный болван и задира с четвертого курса харизматиков крепкий, как племенной бычок, болтался между девушками, посмеиваясь и подшучивая над их одиноким видом. Он присматривал себе пару. Но делал это из рук вон отталкивающе. И чему их только учат — будущих дипломатов? Я с трудом могла представить, как этот богатенький, разодетый в дорогой камзол хлыщ с напомаженными рыжими волосами и закрученными бакенбардами ведет умную, полную церемониальных тонкостей беседу с представителями иностранной делегации.
Здесь, на балу праздника середины зимы, он вел себя как конь в посудной лавке.
Дамина отшила его сразу. Выставила руку вперед и сказала:
— Мимо иди, Ларик. Прямо и не сворачивая. — Дамина умела послать четко и внятно. У нее на лице было написано: «Не подходи!» И к ней не подходили, хотя хотели многие.
Ларик добрался до меня совершенно незаметно. Я сначала следила за тем, как его отшивают, и тем, как он пытается хватать девушек за руки, а потом отвлеклась на Эрика. Вновь заметила его голову на противоположной стороне зала. Он шел через толпу танцующих вроде бы по направлению ко мне, но при этом на каждом шагу останавливаясь и перекидываясь со знакомыми короткими фразами.
Ларик его опередил.
Рыжий был со мной одного роста, и это его удивило и весьма подзадорило.
— Первый курс? — кривовато улыбаясь, спросил он. — Художка? Слыхал про тебя. Ты вроде бы краля Борея?
— Вроде бы... — с вызовом ответила я. Слава победителя прошлогоднего турнира и впечатляющие физические данные моего друга не раз уже спасали меня от докучливых подкатов старшекурсников. Но, видимо, не сегодня, и не с Лариком.
— И где же он? — Детина демонстративно покрутил головой. — Что-то я не наблюдаю тихоню-чемпиона на горизонте.
«Да, кстати, где Борей? — спохватилась я. — В холле я его не видела. Небось, в уборной отсиживается, прячется от поклонниц. Но, скорее всего, вообще не пришел на бал, он может».
— А раз я его не вижу... то, значит, его и нет. Верно? Пойдем потанцуем, малышка?
И Ларик крепко взял меня за руку, потянул на себя, чтобы обнять. От него повеяло слабым, но все же явным запахом алкоголя. Принял, видать, для храбрости, козлина.
Я попыталась выдернуть руку, но рыжий держал меня крепко.
— Ну, не ломайся. Ты же большая девочка. Пора попробовать танец с настоящим мужчиной.
— Не помешаю? — Эрик вырос рядом тощей и очень решительной каланчой. — Илларион Роппель, вас там Глаз обыскался.
— Чи-и-во?
— Картофельный Глаз обыскался, говорю, — повторил Эрик, боком оттесняя Ларика и втискивая между нами свое длинное тело.
— Чего ему от меня надо? — Дурень Ларик мгновенно повелся на разводку.
— Как чего? Картофелину тебе в одно место хочет вставить. Чтоб ты к чужим девушкам не приставал.
— Ах ты говнюк! — взревел Ларик.
— Какой уж есть. Но это моя девушка. Так что иди поищи другую.
Ларик, конечно, немедленно захотел Эрику врезать, не из-за меня, а из-за оскорбления достоинства. Он отпустил мою руку, раздул ноздри и угрожающе хрюкнул. Но наглый подросток дружелюбно похлопал взрослого Ларика по плечу, а потом многозначительно обвел рукой вокруг себя, очень эффектно, как в театре. Мол, напоминаю, болван ты эдакий, мы — на балу праздника середины зимы, драться здесь — вообще не вариант, а если после, так я готов.
Так вот жестами все сразу объяснил, Ларик понял и отстал, растворился среди танцующих, предварительно грязно выругавшись и назвав нас борзыми малолетками.
— Ну вот и все! — Эрик повернулся ко мне с широкой, самодовольной улыбкой. — Ни на секунду вас, красоток, нельзя без присмотра оставить. Танцуем?
— Спасибо, Эр... — Я смутилась, даже покраснела. — И за комплимент, и за спасение, и за предложение... но я плохо умею танцевать вальс. На коньках хорошо умею, а танцевать не очень.
— Ты правда считаешь, что я поведусь на такую чушь? — Он перестал улыбаться, взял меня за руку и чуть наклонился. От него пахло выглаженной рубашкой и сладким дыханием. — Не тяни театральную паузу, темная дева. Все же смотрят. Я пока шел тебя приглашать, еле от желающих отбился.
Под всеми он наверняка имел в виду девушек. А я подумала об Эмиле и бросила взгляд на сцену. Эмиль не смотрел на нас, он глядел в расставленные перед ним на пюпитре ноты и дул в свою серебристую флейту, чье хрустальное звучание слышалось в мелодии вальса словно бы отдельно. Словно ухо мое специально выхватывало только Эмиля.