Мы с братьями встали за тяжелой кулисой. Она состояла из нескольких занавесок, так что в щели между ними можно было отлично видеть зал, а сцена и вовсе была перед нами как на ладони.
— Козырные места! — Эрик встал ближе и слегка задел рукой мое плечо. — Гляди, это Фарад. Звезда Туона. Единственный, у кого гитара — официальная специальность. Он такое выделывает! Ну, сейчас услышишь.
Стоящий на сцене гитарист неторопливо и негромко сыпал грубые аккорды, действительно мало напоминающие привычную музыку. Какой-то странный салат из звуков. Но залу нравилось. Слушатели незаметно для себя погружались в мягкое состояние эйфории. Сильная вибрация шла от струн прямо по нервам, непривычно и приятно отзываясь в теле. Вскоре я тоже почувствовала необъяснимый восторг. Внезапно обретенный покой, легкость мыслей, просветление разума. Мне было знакомо это состояние, подобное я испытывала в воде, часами плавая в глубинах родного озера.
У гитариста — смуглого парня в белой, выпущенной из брюк расстегнутой рубашке и высоких незашнурованных ботинках, были черные, всклокоченные волосы и острые, тонкие черты густо заросшего волосами лица. Волосы росли на лбу и на висках, и топорщились бакенбардами, мягко перетекали по шее на грудь, на руки и живот и ныряли под ремень брюк. Я видела его в профиль, а когда он повернулся к кулисам лицом, скользнув взглядом по тому месту, где прятались мы, узнала его.
В университете, кроме меня, учились только двое иттиитов. Во всяком случае, я видела только двоих — вот этого взрослого парня с музыкального и еще одного – худенького и слегка манерного харизматика, тоже взрослого. Второй меня избегал, то ли не распознал кто я, то ли делал вид. По крайней мере, всякий раз при встрече он демонстративно отходил от меня подальше. А с этим мы однажды встретились взглядом в столовой, смотрели друг на друга с полминуты, а потом он едва кивнул и добродушно подмигнул мне. Мол, да, я тоже, но мы тут держим наши тайны в секрете, крошка, так что будь умницей.
Теперь я знала, что его зовут Фарат, и что он самая настоящая звезда. Тому, кто владеет искусством чуять чужие эмоции и умеет играть на гитаре, благоволит само Солнце, помогая завоевывать чужие сердца.
Кроме гитариста, на сцене находились еще две персоны.
В тени маячил саксофонист, его тяжелый инструмент висел у музыканта на груди, привязанный к шее толстой черной веревкой. Этот субтильный юноша в очках и полосатом костюме расхаживал по квадрату размером два на два метра, и что-то бормотал себе под нос.
Третьей персоной была девушка. Она сидела на высоком стуле, широко расставив ноги и устроив между ними виолу. Ее трехцветное платье – яркое, с пышной желто-белой юбкой и черным верхом, обтягивающее плоский торс, – казалось клоунским одеянием. Вся ее фигура, и без того высокая и нелепая, крепкая и при этом костлявая, усаженная на этот высокий стул, была очень необычной. Шея ее легко крутилась и склонялась, как пластилиновая, а короткая стрижка-каре, напротив, недвижная, точно шляпка, подчеркивала выразительные черты грубого лица. На щеке у девушки было что-то вроде татуировки скрипичного ключа.
Пока зал встречал новых музыкантов, и девочки визжали от их шикарных нарядов, я и братья, высунув носы в проем между пыльными полотнищами, внимательно рассматривали зрителей.
— Ты глянь, — прошептал Эрик. — И Миминор здесь, и Эдвард. Шансов ноль.
— Ну, не факт. – Эмиль чихнул.
— Будь здоров. Что ты задумал?
— Пока ничего. – Эмиль снова чихнул. – Следи лучше за барабанщиком.
— Да я уж смотрю.
На сцене стояли сразу пять разных барабанов. Битый Май подошел к ним, небрежно поправляя штаны, словно он пришел не на сцену, а в уборную, и принялся перетаскивать барабаны полукругом, ругаясь себе под нос так, что его слышали только мы, ну и музыканты на сцене тоже.
Когда барабаны превратились в подобие прилавка, Май придвинул к себе высокий стул, расселся на нем, как на троне, а потом как-то так сделал руками, что в них появились деревянные палочки, и эти палочки прокрутились колесом и ударили по всем барабанам по очереди.
— Ну надо же! — протянул Эрик. — Да он же... октаву себе выстроил, жук!
Эмиль не ответил. Май прошелся по барабанам снова, и замерший на мгновение зал зашелся в радостном вопле:
– Е-е-е-е-е!
Студенты перестали танцевать, разговаривать и целоваться. Музыканты рассредоточились по сцене. Антоний обнял контрабас, саксофонист приложил мундштук ко рту, Фарат встал рядом с Натаном, передвинув гитару на волосатый живот.