Натан оглядел приготовившуюся группу, взмахнул смычком, как дирижерской палочкой, и грянула совершенно необычная музыка. Как Эрик мягко выразился, «ведьма знает, что за музыка».
Скрипка отчаянно хулиганила, гитара била грубым боем, низким женским голосом пела виола, гнусавил и взвизгивал саксофон, контрабас крался между этими звуками, как нашкодивший котяра, и неистовым ритмом, от которого совершенно невозможно было усидеть на месте, виртуозно и ловко, аж дух захватывало, перестукивались барабаны. Они стучали, как несущиеся с обрыва камни — все быстрее, быстрее, неся за собой сотню внутренних ритмов и при этом держа общий, нарастающий.
Я растерянно оглянулась на друзей. Эрик замер с открытым ртом, а Эмиль — с крайне сосредоточенным выражением лица. Словно оба они столкнулись с чем-то особенным, необъяснимым, и каждый пытался понять, как к этому относиться. А раз они не знали, то я не знала тем более.
«Будем думать, что мне это нравится, – решила я. – Всегда приятнее думать, что тебе что-то нравится, пока тебя не убедили в обратном».
Инструменты смолкли внезапно, остались только притихшие барабаны, и Натан, сделав шаг навстречу публике и оказавшись почти на самом краю сцены, произнес:
— Добро пожаловать на праздник середины зимы, друзья!
Зал взревел. Натан взмахнул смычком, подождал, пока станет тихо, и продолжил:
— Спасибо, спасибо! Весь вечер на сцене для вас играет группа «Бином Туона». У всех налито?
— Да-а-а! — полетело из зала.
— Отлично! До начала нового, триста двадцать первого года, осталось сорок восемь минут! Надо успеть как следует повеселиться! Готовы?
— Да-а-а! - единым порывом воскликнул погруженный в эйфорию зал.
Нат оглядел группу и снова взмахнул смычком:
— Раз, два, три!
На счет три Битый Май грянул проигрыш, Натан, Антоний и Фарат запели хором: «Катись оно все по широкой реке». А когда куплет отзвучал, снова взяли инструменты и заиграли так весело, что я и братья тоже принялись приплясывать за кулисами.
— Леший меня дери! — счастливо прошипел Эрик. Глаза его горели, и каждый его нерв пел и танцевал вот сейчас, прямо сейчас, в это мгновение. Эрик просто-таки разрывался от упоительной радости.
О чем пели ребята? О веселой жизни студентов, о бессонных ночах за зубрежкой, о тролле из соседнего леса, что ночами приходит к ректору выпить рому, о прекрасных феях, глядящих в окна юношей, о всякой милой ерунде.
Мне запомнился припев. Его пела виолончелистка. Ее виола легко двигалась на небольшом, размером с блюдце, деревянном колесике. Девушка катала инструмент по сцене, энергично распиливая его смычком, и глубоким голосом, «ничего себе контральто», как сказал Эрик, распевала:
А если ведьмы затащили вас в Туон,
Ну что же?!
Добро пожаловать в наш гребаный дурдом!
Ты тоже!
При этой фразе она закидывала виолу на высокое квадратное плечо и тыкала смычком в кого-нибудь в зале.
И повторяла припев.
Публика неистово визжала и подпевала, причем многие заменяли слово «гребаный» на другое.
Гитара Фарата подхватывала, скрипка тонко вбирала в себя безумство, и песня снова переходила в русло приличного куплета, а виолончелистка усаживалась на свой стул, вскидывая голову на длинной шее. Скрипичный ключ постепенно сползал с ее щеки. На середине песни он был уже на шее, а в конце перебрался по ключице к декольте.
И снова Битый Май сыграл вступление, отбухав так, что свечи на сцене подпрыгнули и упали, и дежурные бросились их поднимать.
Музыка гремела, стекла звенели, елка качалась, студенты скакали, как помешанные, а потом кто-то выстроил «ручеек», и тот мгновенно разросся, и длинная-предлинная танцующая вереница змеей обхватила елку и потекла вокруг нее, заваливаясь то вправо, то влево. Юноши, девушки и преподаватели — все ухватились друг за друга, стали единым дышащим существом, движущимся по спирали.
А потом все разом рассыпалось. Музыка прибрала громкость, утихло все. И остался только саксофон и его длинное, лирическое, успокаивающее соло, такое пронзительное и красивое, что мурашки побежали по коже.
Эмиль положил руку мне на плечо и, наклонившись сзади, тихо спросил:
— Ты как?
Я не успела ответить. Зал начал хором обратный отсчет:
– Десять… девять… восемь...
Исчезнувший куда-то Эрик вернулся с полными стаканами эля и сунул нам с воплем:
— Хватайте! Ну! Прощай, двадцатый год! Мы тебя не забудем! Да здравствует двадцать первый!
– ... два… один!
Ударил гонг. Мы соприкоснулись стаканами, серьезно, как взрослые.