Она о чем-то беседовала с Антом, но при этом почему-то держала в поле внимания именно меня, откровенно поглядывая и даже слегка улыбаясь.
Субтильный саксофонист в полосатом костюме пришел последним.
— Как там твоя сестрица? — громко спросила его Карен. От ее бархатного голоса у меня мурашки побежали по коже.
— Справилась. Пару танцев я за нее отыграл. Но губы у меня уже в хлам. Дайте прополоскать горло, ребята.
Ему налили, он изящно поднял стакан и продекламировал голосом Волка-Звездочета:
— Ну, что, друзья? Товарищи полночных пиршеств! По цвету шкур нас узнают на раз! Итак, за нас!
Все тут же засуетились и стали наполнять стаканы.
Ант потянулся за моим.
— Мне уже хватит. Спасибо... — заплетающимся языком проговорила я.
Но Ант сделал рукой требовательный жест и так игриво сложил брови – мол, и слышать ничего не желаю, – что я взяла стакан и подняла тост за группу и ее феерическое выступление на празднике.
Все, что было потом, кружилось и разваливалось на отдельные фрагменты реальности.
Смех, разговоры и гитарные перезвоны сделались тише, отдалились, зато приблизились мысли окружающих, и я стала слышать так отчетливо, словно и вправду умела их читать.
Смешались лица музыкантов, а лица Эмиля и Эрика соединились и стали одним лицом, очень красивым, любимым и чем-то обеспокоенным.
Я ласково погладила его по щеке, чтобы утешить. Потолок медленно разъехался, точно занавес, и надо мной разверзлось огромное черное небо с яркими, как новенькие свечи, звездами. Северное сияние заворачивалось в нем зелеными улитками, которые вроде бы двигались, а вроде бы никуда не смещались.
Откуда-то сплелись смеющееся лицо Анта и его рука с поднимающимся вверх большим пальцем. Потом Ант исчез, а на его месте появилась огромная скрипка на колесике и тоже уплыла. Большие и очень сильные руки подняли меня и понесли в небо. Щека моя уткнулась в женскую грудь, над которой кокетливо темнел скрипичный ключ. Все вокруг уменьшилось, и я тоже, зато держащая меня виолончелистка Карен выросла величиной с башню главного корпуса Туона. На ее лице белела зубастая маска Ангела Смерти, приятный грудной голос убаюкивал, напевая колыбельную, у которой вовсе не было слов. Вместо слов где-то внизу, под исполинскими ногами несущей меня девушки, появлялось все то, о чем пелось в песне. Табун эдурских лошадей, туманные поля, разрушенный замок на далеком холме, журавли над рекой... Освещенный луной Туон, видимый словно сверху, и бегущие по главной улице студенты. Ант, Фар, Нат, Дина, Леси, Ричка и даже Битый Май. Все без тулупов, все громко смеющиеся. Они уменьшались и уменьшались, а вскоре и весь университетский городок растворился в тумане. Зато шевелящиеся улитки северного сияния приближались, а звезды становились крупнее. Я помнила, что в небесных чертогах должно быть очень холодно, куда холоднее, чем зимой на земле. Но мне было тепло в руках Карен, она гладила меня по голове и все пела, пела... песня уже не добиралась до моих ушей — сразу таяла в бесконечности.
Я проснулась на полу в каморке за сценой совершенно одна, укрытая своей дубленкой. Свечи потухли, а над головой тлела коптилка.
Страшно хотелось пить. Я села. Развал в комнате был немыслимый. Пролитое пиво, грязные стаканы, перевернутые пустые бочонки из-под эля. На полу валялся цилиндр и несколько отпавших от рубашки Анта звезд из фольги. Один стул был перевернут, а на его ножке красовался надетый на нее пустой стакан.
Я поднялась, накинула дубленку и вышла из комнаты. Меня слегка качало, и голова была тяжелая, точно кастрюля с супом.
Я шла в полумраке коридора, стараясь нащупать даром хоть какую-то живую душу, но никого не слышала. Поплутав так, я наконец нашла выход на сцену и спустилась в зал.
В окнах уже брезжил рассвет. Высокая, темная елка больше не казалась прекрасной. Мрачным исполином стояла она посреди пустынного зала, а под ней, на снежных сугробах, которые успешно заменяла серая вата, укрытый своим тулупом, спал Эмиль. Я знала, что это он, а не Эрик, — на его шее по-прежнему чернел бант, правда уже не нарядный, а кривой и изрядно помятый.
По дороге в общежитие мы оба молчали.
Заснеженные улицы Туона уже золотились от первых лучей солнца. Вокруг не было ни души. Одни мы брели по главной улице мимо библиотеки и канцелярии. Дома глядели на нас темными окнами.
От морозного ветерка покачивались привязанные к деревьям праздничные шары. Но праздник кончился, начался первый день нового года.
Мир встречал его тишиной. И мы ничем не отличались от мира, наверное, потому, что тоже были частью утреннего безмолвия, свойственного переходу ночи в день, старого года в новый. В такие минуты нет разницы между светом и тьмой, и нет различий между хорошим и дурным. Ничего нет. Только тишина.