Мы сели рядом, коснулись бедрами.
— Ты холодная, как лягушка, — сказал он тихо, подумал и добавил: — Надо тебя согреть.
С этими словами Эрик меня обнял. Положил руку на плечо, прижал к себе и поцеловал. В щечку. Просто в щечку, как маленький. Я повернулась к нему, вполне готовая сама поцеловать его в губы, в эти прекрасные губы, яркие, живые, разговорчивые, любящие смеяться, умеющие дуться, желанные губы, которые мне снились с самого декабря. Я посмотрела на Эрика и почуяла, что он боится. Не целоваться. Нет. Боится сделать что-то неправильно. Что он отлично осознает свое неумение держать дистанцию. Что все, происходящее сейчас, по-настоящему важно для него.
И тогда испугалась я. Поняла, если поцелую его — выбор будет сделан. А если не поцелую — разобью ему сердце.
Я вдруг почувствовала себя взрослой, будто женское подсознательное заговорило со мной из глубины веков.
Я обняла его за шею, прижалась носом к его щеке.
— Ты боишься что ли? — прошептал он.
— Нет, просто ты мне очень дорог. Чтобы вот так все...
И я погладила его по кудрявым волосам. Ладони стало щекотно, я погладила снова. Он понял мой ответ по-своему. Обнял второй рукой и снова поцеловал в щеку, а потом за ухом. Ох, как же я таяла. Как же мне было приятно. Руки его держали меня очень крепко, словно он опасался, что я ускользну. Губы его были жадные, глупые. Но он с ними сладил, договорился. Поцеловал еще раз в шею и отпрянул, погладил меня по руке.
— Все в порядке?
— Еще бы! Я даже сказать ничего не могу...
— И не надо. Поддадим парку?
— Давай!
Он весело расставил длинные ноги в поисках ковшика, нашарил его на полу. Я смотрела на его плечи — костистые, нежные, мальчишеские, белая кожа, позвонки на шее, кудри... Поднялся пар, и все потерялось из виду, осталась только его рука, я ее чувствовала на своем плече. Не на талии, не на бедре, просто на плече. Я так его любила, что дышала с трудом.
А потом, после бани, он пел.
Все уже оделись, и баня остыла, и стало темно, и луна превратилась из золотого пятака в серебряный и лениво плавала в небесах.
Эрик расчехлил гитару и сел на скамейку. Ему ее освободили. Все расселись кружком. Сонные, снова озябшие, рассеянные от избытка впечатлений. Дрош обнимал Ами, Рир Ванду, Тигиль беседовал с Эмилем, рядом с Эмилем сидела Ричка, на ней была его куртка. Только Колич лежал на палубе и смотрел в небо. Он так и остался босой и голый по пояс, хорошо хоть штаны надел.
Эрик настроил гитару, что-то там покрутил, подергал струны, потом подвинул ее к животу и обвел всех хитрым взглядом.
— Вы, наверное, что-нибудь веселое хотите? Или мои памфлеты?Дрош, помнится, просил памфлеты.
— Не в тему уже, — сказал Дрош и обнял свою девушку покрепче. — Сам видишь, настроение сугубо лирическое.
— Вижу! — согласился Эрик, бросил взгляд на меня и почесал затылок. — А спою-ка я новую. Ее только Эмиль слышал.
И он начал петь. Сначала выдержал паузу, конечно. Красивую, театральную, а уж потом... тронул струны.
Мелодия обнялась с его голосом, и они вместе полетели над озером.
Все слушали, а я смотрела. Словно музыка была только мощным усилителем всего, что я видела и чувствовала. Озеро стало темнее, небо светлее, деревья по берегам зеленее, а сидящие рядом друзья — красивее и роднее. Мир теперь можно было видеть насквозь, вдоль и поперек, вглубь озера, в небесную высь, в сердце каждого. Плавучая баня превратилась в пиратский корабль. Котелок из-под картошки, обертки бумаги и вообще весь царящий у стола хаос сложились в художественный натюрморт.
А мальчик, который только что целовал меня в шею так горячо, что места поцелуев еще жгли, стал совсем другим.
Глаз от него было не оторвать. Вдохновение озарило его лицо, словно солнечный свет. Ни лукавства, ни шалости, ни актерства — ничего этого больше не было. Только обнаженная душа поэта, ее исповедь. Широкий свитер, надетый впопыхах на голое тело, открывал тощую шею, на которой напряглись все мышцы. На руках вздулись вены. Пальцы ловко бегали по струнам. Эрик пел всем собой и играл всем собой. Прекрасную песнюо любви. О чем же еще? Я все смотрела и смотрела...
А потом кто-то крикнул:
— Глядите! Русалки!
Эрик перестал играть, и все принялись вглядываться в сумеречный берег, где две белоснежные женские фигуры сидели на черном камне и тоже пели, что-то совсем другое, странное, неземное, песню из мира Подтемья, спрятанного от людских глаз.
Глава 8. Урок истории
Русалки допели и, беззвучно соскользнув с камня, исчезли в озере. Ни всплеска. Ни кругов на воде. Будто морок.
— Это неспроста... — Дрош обеспокоенно повел широкими плечами.
— Что неспроста? — Поймав его настроение, Ами поежилась.