Эмиль правил, сам такой же высокий, белый и наполненный ветром, как парус — рубашка его развевалась, а ветерок трепал кудри.
Эрик спел еще одну песню, потом убрал гитару в чехол и подсел ко мне. Не обнял. Просто сел очень близко.
Рядом с ним сразу стало тепло. Он тоже грелся около меня. Такой уставший и тихий, с растрепанными чувствами, одно острее другого. Я слушала, как в его душе звучит песня, и как по венам бежит возбуждение, слушала так близко, будто чувствовала все сама. А потом я поймала взгляд Эмиля, и у меня буквально мурашки по коже пошли от того, как он смотрит. Каждая крошечная мышца напряглась на его вытянутом лице, словно он только сейчас понял, что между мной и Эриком уже не просто дружба.
Заметив, что я смотрю на него, он смутился, махнул головой и крикнул:
— Пора запускать кьяка! Светает!
Братья разожгли лучины, наполнили бумажного кьяка теплым воздухом. Он распустился, как огромный цветок, задергался в руках Эмиля и Эрика, просясь в полет.
Радужный дракон, длиннохвостый, с некрасиво нарисованной разинутой пастью, медленно клонясь по ветру, полетел над озером, лугами Девании, Северным королевством, над морем и довольно скоро потерялся из виду. Мы еще долго высматривали его в утреннем небе, стояли на палубе, задрав головы. Когда кьяк исчез, Ами сказала:
— Все они улетают к Солнцу. Все бумажные фонари. Как души...
На кьяке все и закончилось.
Усталые и отчужденные, как это случается после избыточного веселья, мы причалили к мосткам, прибрали баню, вычистили все следы кутежа и, закинув вещи на плечи, гуськом отправились по мосткам к лошадям. Напоили их перед дорогой, почухали спинки, заседлали, взнуздали, погрузили вещи и молча отправились в Туон. Спать.
Весь обратный путь Эрик дышал мне в шею, в итоге все-таки не удержался и разок поцеловал.
Он проводил меня до пожарной лестницы.
— Не знаю, когда теперь увидимся. Репетиции, концерт этот. Но я появлюсь. Постараюсь. — Он наклонился, чмокнул меня в уголок губ. — Спокойной ночи, Итта!
Я была так счастлива! Все во мне пело, дрожало и млело. Тело словно ничего не весило. Заря была такая нежная, распахнутая на весь мир радостью. Казалось, в мире никогда-никогда не было боли, потерь и страха. Ни в какие времена, ни у кого. Только вечная юность, весна и любовь.
***
Ума не приложу, как, проспав всего пару часов, Ванда смогла встать и пойти на занятия. Но Ванда есть Ванда. Она человек особенный. А мне не было смысла никуда идти. Экзамен по истории мне не сдать и стипендию не получить. Переживу. Пятнадцатилетие братьев того стоило. За все надо платить.
Я спала. Мне снилось, как Эрик меня целует. Осторожно, ласково, в щеки, в шею, в ключицу, везде, только не в губы. И все это время Эмиль громко и настойчиво стучит в двери бани. Я думаю: зачем он стучит? Открыто же. Пусть бы зашел, пусть бы тоже поцеловал. Я пугаюсь этой неприличной мысли и сразу просыпаюсь.
В комнату действительно стучали. Пребывая под чарами странного сна, забыв, что на мне только ночная рубашка, я встала открыть дверь.
— Эр сказал, тебе надо с историей помочь. — Он прошел в комнату без приглашения. Даже свое дежурное «привет» не сказал. Аккуратно причесанный, в свежей рубашке, в руках — тетради. Взгляд черствый.
— Ты почему не спишь? — Я быстро прикрыла руками глубокий вырез на груди.
— Некогда. У нас есть три часа. — Он разложил на моем столе тетради.
— Ох... Погоди, я хоть оденусь. Отвернись.
— Могу даже выйти. — В его словах слышались и сарказм, и отчуждение, все сразу.
Он посмотрел на меня, на мою рубашку... сглотнул, поджал губы. Не вышел, просто отвернулся.
Это был вызов. Обида. Стена. Он вел себя так, словно Эрик ему все рассказал. Да что там – конечно, рассказал!
Стало так плохо, словно запоздалое похмелье догнало меня. Я сняла с себя рубашку и быстро надела кофту, сразу на голое тело, без лифчика. Потом достала из шкафа длинную юбку.
Я все поглядывала в зеркало, не подсматривает ли Эмиль. Если бы он подсматривал за мной, была бы надежда. Но он не поворачивался. Стоял спиной, гордо, не сутулясь.
Мы сели рядом к столу. Эмиль спокойно раскрыл тетрадь.
— Первый курс несложный, — начал он, — тем более, что мои конспекты отличаются от других. Я вывел четкую систему параметров, по которым запомнить события будет нетрудно. Это таблица.
Он перевернул страницу. Таблица выглядела внушительно. Сразу пришли в голову пчелиные соты.
Почерк у Эмиля был красивый. Он обвел важное зеленым карандашом. А самое важное — оранжевым.