— Тебе так нравится? — задыхался он. — А так?
— Эрик... — шептала я. — Не надо... ну не надо... мне очень нравится... очень... но, пожалуйста, перестань...
Но он не перестал. Этот добрый доверчивый мальчик стал зверем, воином, добивающимся своего по праву мужского превосходства, вечному, животному праву.
— Я тебя хочу! Так хочу...
Мы оказались на земле. В Эрике было столько же нежности, сколько ярости и желания, которые топили любой мой протест. Глушили руками, губами, словами... И ноги мои сжимались от сладкой боли внизу живота, и брюки его терлись о мои бедра, и частое его дыхание сбивало с ритма мое сердце, и кудри его царапали мне грудь, и сладко было и жутко от этих прикосновений...
Желание текло по моим коленям, злость — по венам. Извиваясь в его руках, я оставалась в его власти. Как невозможно не быть во власти штормовой волны, сбивающей тебя с любого курса и увлекающей за собой.
Не было не единого шанса спастись. Я то билась и вырывалась, то обнимала и целовала его, то снова вырывалась, безуспешно силясь выбраться...
Жесткие корни скребли спину, пальцы тянули за волосы, поляна благоухала вечерней росой, липа капала на нас медом. Рубашка его разъехалась, все пуговицы растерялись в траве. Нежная, юная грудь его отчаянно дышала. Я видела, как ребра вздымаются и опускаются часто-часто, и как узел пупка исчезает при каждом выдохе, становится легкой отметиной, памяткой о том дне, когда Эрик появился на свет, сразу после брата, без промедления, словно очень спешил его догнать.
Я видела плавные впадины ключиц, меняющие форму от каждого движения рук, но самих рук я не видела. Они любили меня, боролись со мной и побеждали...
— Эрик... Остановись...
Он не слышал.
— Секунду... штаны мешают.
Он вскинулся надо мной, быстро расстегнул свой новенький рыжий ремень и дернул штаны вниз. И я впервые в жизни... увидела... мужское достоинство, готовое, теперь в этом не было сомнения прямо сейчас определить вечное женское предназначение — служить мужчине и его желаниям.
Как бы не так! Не со мной!
Проснулась, вырвалась, полыхнула в кровь моя тайная природа — гены древних, спящие так глубоко, что я сама порой забывала о них, верила в свою нормальность и право быть, как все. Теперь они пришли мне на выручку. Страх призвал их.
Кожа и волосы мои потемнели, зрение стало таким четким, что я видела каждую родинку, каждую пору, каждую капельку пота на его лице, шее и плечах. Зубы заострились, как у хищной рыбы.
Эрик вытаращился на меня. Не испугался, нет, возликовал произошедшим со мной переменам. Секунду другую любовался, а потом упрямо сдвинул брови и резко потянул меня под себя, одной рукой прижимая к своей груди, а другой решительно снимая с меня трусы.
— Эрик! Нет!
— Да не бойся ты так. Обними меня за плечи. Ну...
Обними? О! Он не понимал, что происходит, и у меня больше не было сил ему объяснять. В отчаянии я вонзила ему в плечо зубы. Свои острые иттиитские зубы... вонзила настолько глубоко, насколько глубокими были моя обида и моя любовь...
Он взвыл, как раненый зверь и отпрянул. Кровь потекла по ключице, закапала на мои сбившиеся волосы и грудь.
В глазах его, уже совершенно диких от желания, мелькнул восторг. Боль только распалила его — голодного, жаждущего, безумного, словно он только и мечтал, чтобы я его покусала. Для Эрика это была игра, азарт страсти, битва за любовь.
И я перестала биться, притихла, дала ему повод думать, что сдалась, а когда он, яростный и дрожащий, перехватил меня так, чтобы было удобно сделать, наконец, то, чего он добивался, вот так, животным напором, против моей воли, искаженный моим иттиитским зрением мир сузился, приблизив его лицо и отдалив темную крону липы, яркое закатное небо в такую неведомую даль, что я внезапно ощутила себя лежащей в безбрежном океане своей судьбы. Волны качали мое полуобнаженное тело, и несущей их ветер шептал. Это сейчас произойдет. Ты станешь женщиной, а этот мальчик твоим первым мужчиной... последним ли? Выбор сделан...
Ужас охватил меня, океан подо мной тяжело качнулся. Сейчас я потеряю все... И завтра... Когда я сяду в дилижанс рядом с братьями, для меня больше не будет ничего, кроме надежды, что Эрик, наигравшись, не бросит меня. Не будет Эмиля, не будет нас всех. Троих...
Океан качнуло сильнее и безбрежность осознания, на которую ушло не больше секунды вышвырнула меня назад, под мальчика, что навис надо мной, ласково, но упрямо раздвигая мне ноги...
— Итта... Пожалуйста, не упрямься.
Кровь капала с его плеча...
Прости... Солнечный мальчик... Я должна...