— Смотря чьи. — Эмиль глядел вслед великану. — Дедушка обычно зря не болтает...
Глава 12. Королевский концерт
Зал был набит битком. Просто вот никогда не видела столько людей в одном месте. Их было, наверное, не меньше шести сотен. И все сверкали нарядами, как на карнавале.
И зал сверкал. Десятки ламп стояли на высоких ножках вдоль рядов бесчисленных, обитых красной тканью кресел. Над всем этим великолепием возвышалась ракушка королевской ложи, с парчовыми занавесками, богатыми креслами, резными ручками, перилами и всем прочим, что только может быть резным или украшенным росписью.
Широкая сцена, выложенная дорогим паркетом, уже была открыта, а на сцене стоял рояль, как знак того, что он правит сегодняшним балом.
Люди суетились, искали свои места, лакеи в темно-синих ливреях бегали туда-сюда, помогая всем рассесться.
А потом раздался первый удар гонга, и шум понемногу стал гаснуть вслед за лампами. Ко второму удару остались только яркие канделябры на сцене и уютные — в королевской ложе.
— Представить себе не могла эдакой помпезности, — прошептала Ванда.
Мы сидели в третьем ряду. Ванда была в красивом нежно-розовом платье, которое очень шло к ее серым глазам и пепельным волосам. А я так и осталась в любимом синем, только добавила черный бархатный жилет — самую нарядную вещь из моего скромного гардероба.
За минуту до того, как закрыли главные двери, прозвучал последний удар гонга, и все замерли в ожидании короля.
Позади меня началась возня, а громкий, раскатистый бас принялся отчаянно извиняться.
Я обернулась. Дедушка Феодор решительно протискивался мимо чужих коленей. Некоторые особо сообразительные привставали, но чаще ему приходилось просто перешагивать через ноги сидящих. Он охал, топал, фыркал, вздыхал и без конца произносил: «Извинения просим, ага!» «Не серчайте, дорогой друг!» «Благодарю!» «Еще раз со всем уважением!» Ох и тяжко ему приходилось. С такими-то размерами.
Дедушка чудом втиснулся в просторное кресло позади нас с Вандой. Все, кто были за ним, сразу принялись возмущаться, что он загородил им сцену. Мы с Вандой получили тычок коленями в спины, а те, кому посчастливилось оказаться по соседству, тут же огребли от деда локтями в бока. Кто-то предложил великану сесть на пол.
— Это вряд ли, любезные господа, — весело прогрохотал дедушка. — Единственное, что поможет — голову мне отрезать. Если, конечно, кто рискнет.
После такого заявления все притихли, а в королевской ложе появился король в сером костюме. Очень хотелось рассмотреть Кавена получше, но я успела заметить только его знаменитые очки. Король быстро поднял руку, приветствуя публику, опустился в богатое кресло, и последние лампы погасли.
В первом отделении играли все вперемешку, и струнные, и духовые, и даже трио виолончелей. Но я ждала Эрика.Он должен был выступать перед самым антрактом. Так распорядился жребий.
Я ждала и ждала, а потому очень невнимательно слушала остальных. Дедушка изредка кидал шуточки в адрес юных музыкантов. И хотя он старался говорить потише, склоняясь над моим ухом, так, чтобы слышала только я, на него все равно шикали.
Когда появился Эрик, великан сказал:
— Без выкрутасов не обойдется. Уж поверь!
Я ему верила.
Эрик Травинский вышел на сцену так, словно это была и не королевская сцена вовсе, а университетский дворик, по которому он уже не раз гулял вдоль и поперек. Зал тоже будто бы был ему знаком, а всякий в нем сидящий состоял с Эриком в добрых приятельских отношениях. Даже король. Чего уж там мелочиться!
Фрак ему мешал. Нет, фрак ему очень шел, делал элегантным, придавал солидности и благородства, но именно это и мешало, сковывало в движениях и вынуждало улыбаться не так широко и беспечно, как Эрик привык. Фрак обязывал, а обязанностей Эрик не любил. Поэтому он артистично повел плечами, избавился от фрака и ловко повесил его на спинку стула. Потом повернулся к залу и поклонился королю. Своим фирменным театральным, нарочито глубоким поклоном. Одним словом, Эрик еще не начал играть, а зал уже обожал его.
Прежде ему вынесли стул и подставку для ноги. На стуле лежала его лютня. Двенадцать струн, край грифа дважды заломлен и помещался по собственной ширине в длину десять с половиной раз. На барабане протертое пятно от ладони, на деке — вензеля и звезды. Та самая лютня, с которой все началось.
Эрик взял инструмент в руки, уселся, долго возился, устраиваясь удобнее, то подгибая одну ногу под себя, то выставляя другую чуть согнутой в колене. Наконец устроился, приобнял лютню и прижал ее к животу.
Гриф вверх. Не так как на гитаре, почти вдоль колен, а несколько драматично задирая левую руку к плечу.