Эрик согнулся, замер в поклоне, рыща исподлобья взглядом по рукоплещущему залу. Отыскал меня, заметил, что я плачу, и выпрямился со счастливой улыбкой. Плечо его из розового стало алым.
Все было как в тумане. Эрик надел фрак, забрал лютню и, поклонившись в последний раз, ушел со сцены.
В антракте дедушка потащил меня, а заодно Ванду в гримерку. Мы стеснялись. И Феодор сказал:
— Без поддержки и одобрения женщины любой подвиг мужчины теряет всякий смысл. И неважно, сколько тебе лет. Идем, девчата.
Делать было нечего. И я пошла.
За сценой толпились люди. Какая-то пожилая дама, держа в руке пузырек со спиртом, обрабатывала Эрику плечо. Эрик сидел на стуле полуголый и кривился. Рядом с ним участливо крутилась Ричка. Эмиля нигде не было.
Я замерла на пороге и не вошла. Просто не имела права.
Все его поздравляли, охали и жалели. В моей голове все еще играла лютня, самая грустная, душераздирающая часть, где погибали люди и их некому было спасти.
Эрик заметил меня, понял, что я впечатлена, восхищена и подавлена, обрадовался этому и подмигнул мне. Мол, да ладно тебе страдать — наша тайна, все нормально. Для него все было игрой...
Я нашла укромное место среди инструментов и брошенных вещей, и там разрыдалась от избытка чувств. По-настоящему. Так, чтобы и меня уже наконец отпустило.
Эмиль играл сразу после антракта. К тому моменту я уже успокоилась, умылась. Дедушка по-своему понял мои слезы.
— Согласен. «Галеры» Амслея — великое произведение. И малыш хорошо его сыграл. Необычно. На нерве. А по позиции я потом с ним поговорю.
Зал решил, что лютнист вернулся на сцену.
Никто залу ничего не объяснял.
Мальчик был точно такой же, высокий, кудрявый и тощий. Фрак сильно сужал фигуру и делал ее гротескно длинной.
Мальчик был такой же, да, но на сцену он принес совсем другое настроение.
Он был отдельно, зал отдельно. А сдержанный, гордый поклон окончательно определил границы.
Эмиль был аккуратно причесан на косой пробор, черный бант, треугольные плечи, взгляд напряженный. В Эмиле было столько благородства и достоинства, что зрители в зале тоже выпрямили спины и тоже внутренне подобрались.
Этого Эмиль и добивался.
Флейта лежала на рояле в черном чехле. В полной тишине он подошел к роялю, взял инструмент, повернулся к публике и легко поднес флейту к губам.
Она заиграла. Словно бы сама. Поначалу казалось, что Эмиль ничего не делает, что нежная и звенящая музыка сама наполняет зал. Как вкрадчивый ветер, как летняя пыльца, как небесный свет.
Произведение, которое играл Эмиль, не имело своей истории. Оно было призвано говорить о нематериальных вещах. Таких, о каких размышляет ребенок, ничего не знающий о мире, и таких, о каких размышляет седовласый мудрец, проживший жизнь, но так и не познавший истину.
Я поняла это сразу, внезапно, вдруг. Наслаждаясь красивой музыкой, любуясь великолепным Эмилем, я осознала, как неостановимо время, отпущенное и мне, и братьям, и каждому живущему.
Я всем сердцем ощутила, как хрупок чудом выживший после падения цивилизации наш мир, как бесконечны небеса и неизмеримо Подтемье. Как мелочны мои переживания из-за глупого страстного мальчика, как бесценны абсолютно все радости и печали, случающиеся вот прямо сейчас, в эту секунду. Я поняла, что мне никогда уже не будет четырнадцать лет, и никогда Эмиль не сыграет больше эту мелодию в этом зале. Я поняла, что красота мимолетна и неуловима, как музыка, что одна и та же вещь может быть прекрасной или ужасной только в оценке человека. Сам по себе восход солнца просто восход.
Я почувствовала, что больше не боюсь ни выбора, ни горя, ни своих тайн, что я благодарна миру за то, что вообще существую и могу чувствовать поцелуи и боль, любовь и разочарование, могу дышать, слышать эту чарующую, неземную музыку, могу видеть Эмиля, такого прекрасного, умного и робкого, с его закрытой, но заботливой душой.
Флейта рождала и рушила вселенные, звезды разгорались и гасли, летели планеты, лился свет, и наступала мгла. Все это происходило в моей душе, и в душах притихших, озаренных истиной зрителей...
А потом все закончилось. Музыка смолкла, король встал, снял очки и уважительно захлопал в ладони — тихо, медленно, с одобрением. Эмиль вежливо поклонился королю, потом залу, потом снова королю, забрал с рояля футляр и спокойно ушел со сцены.
— Сукин сын! — с восторгом пробасил мне на ухо дедушка.
Все снова стало живым и объемным. Следом за Эмилем играли другие ребята. И красавчик Рир обольстительно исполнил лютневую балладу, и скрипка звучала, и виолончель. Я смотрела только на выход. Никакого терпения не хватало. Но когда концерт закончился, пришлось еще долго ждать, пока все музыканты выйдут на сцену вместе, и Кавен скажет благодарственную речь, и все ему поклонятся, и зал еще и еще похлопает, и король попрощается, и все повскакивают со своих мест, словно на пожар, и, конечно, застрянут при этом в очереди к выходу.