Я протолкалась в гримерку, где были все, и где стоял возбужденный гул разговоров.
Я подождала пока Эрик перестанет поздравлять брата, а именно — лупить по плечам и орать: «Как ты их! Этой длинной нотой, прямо за горло!», подошла и сказала:
— Спасибо, Эмиль. Я сто раз умерла и родилась снова, пока ты играл. Никогда, никогда еще не слышала ничего столь прекрасного.
Он улыбнулся.
— Я в третьей части ошибся. Дедушка будет недоволен.
— А ты? Ты сам доволен?
— Нормально все прошло. Но могло быть и лучше.
Он лукавил. Он был доволен.
Глава 13. "Сестра Куки"
— Начинается... — Эмиль обреченно наблюдал, как дедушка Феодор, курсируя между танцующими, точно грузовой корабль среди легких лодчонок, тащил от стойки разливщика сразу четыре кружки с темным пивом. Пена выплескивалась и текла по бокам кружек, капала на пол, попадала на одежду. Но дедушка и внимания на это не обращал. Красная рубаха его была расстегнута на три пуговицы, открывая поросшую седыми кучеряшками широкую грудь. Веселые морщинки вокруг голубых глаз лучились, бакенбарды топорщились, как усы довольного кота.
— Вот! — Он водрузил пиво на стол, подтолкнул мне и Эмилю наши кружки. — Отменный портер, местный разлив! — Дедушка плюхнулся на стул, поднял кружку, ткнул ею в мою, а потом в кружку Эмиля. — За тебя и твою флейту, парень! Ты молодец. На верном пути. Да не кривись так, скрипач не в теме. — (Скрипка в зале играла крикливо и фальшиво. Приглашенный музыкант честно отрабатывал свой кусок хлеба с маслом. Отрабатывал, как умел.) — Есть Музыка, — жестикулируя пивом, продолжал великан, — а есть музыка. Надо понимать разницу. И вообще, чего вы такие кислые? А ну, пейте и плясать. Расселись... — Сам он с удовольствием развалился на стуле. — Я тоже, может, пойду. Утащу вон ту, с кухни. Гляди-ка, какая горячая. Ух! Кашеварит и кашеварит.
В открытую кухонную дверь было видно пухленькую, румяную работницу. Немолодую, но и не старую, в розовом чепчике, из-под которого выбивались на лицо золотые пряди волос. Она бойко крутилась у плиты, полненькие руки споро выполняли привычную работу.
— Дед! — закатил глаза Эмиль. — Я тебя прошу...
— Ишь! Просит он... Гуляем сегодня. Я сказал! — Дед вдруг рубанул кулаком по столу, да так, что все кружки испуганно подпрыгнули. Поднялся, влил в себя целую пинту за один вздох, развернулся и нетвердым шагом направился к кухне.
— Вот об этом я и говорил, — покачал головой Эмиль. — Начинается...
Эрик и Ричка подлетели к столу красные, веселые. Они отплясали уже третий танец, а потому спешили допить свои кружки до дна.
Эрик на меня не смотрел, будто бы перестал обижаться и перестал ревновать. Мол, проехали, живем дальше. Тост за Эмиля он сказал душевный, пафосный, и Эмиль его тоже поздравил горячо и искренне. Словно они не грызлись полдня из-за меня, словно все у нас опять стало по-старому.
Но в мою сторону Эрик не глядел. Вот не глядел и все.
— Посиди, — сказал он Ричке. — Я мигом!
Ричка присела к нам, а Эрик пошел за пивом. Он двигался в точности как дед — уверенно проталкиваясь через танцующих, пошатываясь и покачивая плечами так, словно греб руками в толпе.
— Только гляньте! — Открыв блестящий от поцелуев ротик, Ричка указала рукой на кухонную дверь. — Дед у вас — огонь! Чую незабываемый вечер!
— Вот и я чую, — мрачно произнес Эмиль и отхлебнул из кружки.
Дедушка вывел кухарку на середину зала. Впечатленные размерами и удалью великана, студенты образовали круг и замерли в ожидании. Всем хотелось посмотреть, что будет дальше.
— Скрипач! А сделай-ка весело! — скомандовал дедушка Феодор.
И скрипач сделал весело. Седой великан с внушительным животом и заметной одышкой вдруг встрепенулся, как воробей, и пошел гоголем вкруг смущенной кухарки, завышагивал боком, откинув в сторону могучую руку и притопывая сапогами в такт.
Совершив таким образом должный ритуал учтивости, он подхватил толстушку за талию и закружил в «бочарочке», известном народном танце. Оба большие, грузные, они запорхали неожиданно легко, закружились, как падающий липовый цветок или как бумажный журавлик на ветру. Студенты отступили, давая больше места, дивясь и хлопая двухметровому толстяку, который, точно дитя, наслаждался жизнью.
И мы смотрели и дивились. И Эрик замер с двумя кружками в руках, расплывшись в улыбке до ушей, с обожанием пожирая деда хмельными глазами, и Эмиль тепло улыбался, несмотря на не гаснущую в сердце тревогу.