— Вот это ты имел в виду, когда сказал «начинается»? — с восторгом спросила я. — Это же просто здорово!
Я забралась с ногами на стул, чтобы лучше видеть танец, отчего стоящий на полу Эмиль оказался почти наравне со мной и даже, пожалуй, капельку ниже.
— Это пока здорово... — В голосе его звучала железная уверенность. — Пиво в трактире еще не закончилось!
Когда дедушка устал, то потребовал медленный танец. Скрипач послушался, и пары вновь принялись топтаться и обниматься. А дед с кухаркой оказались в центре.
— Расцвела гуляночка! Эх! — Совершенно счастливый Эрик плюхнул полные кружки на стол. — Идем, Маричка! — Он дернул Ричку за руку. — Ну же! Нельзя просто так просиживать юность!
И они вновь убежали, а мы с Эмилем сели рядышком.
Он повозил кружкой по столу, откашлялся и, наконец, честно сказал:
— Я бы с удовольствием тебя пригласил, но я не умею танцевать. Вот совсем.
О светлое Солнце! Сколько же сил ему это стоило. Сколько воли! Признаться, что он чего-то не умеет...
Конечно, он понимал, что я жду, а заодно понимал, что молчанием роняет себя куда серьезнее, чем тем, что не приглашает меня на танец. О, Эмиль...
Надо было немедленно спасать ситуацию.
— Это несложно, — повернувшись к нему, произнесла я. Волосы мои посыпались с плеча за спину и Эмиль непроизвольно проводил их взглядом. — Мне мама показала несколько движений перед школьным балом. Хочешь, покажу?
Я решила не уточнять, что мамины уроки мне пригодились только однажды. Потанцевать на школьном балу мне так и не довелось. Борей к девочкам был равнодушен. А все остальные ребята в четырнадцать лет ещё не успели вырасти и были заметно ниже меня. Так что наш с Эриком танец на празднике середины зимы был для меня первым и единственным.
Я по-дружески открыто смотрела Эмилю в глаза, изо всех сил стараясь не смущаться. Они были немного грустные, немного влюбленные и немного озабоченные. Глядя в них, всегда казалось, что Эмиль чего-то недоговаривает.
— Покажи... — Он моргнул, улыбнулся, встал и подал мне руку. Мы вышли в круг.
Он страшно стеснялся. Когда мальчик такого роста стесняется, это не может не вызвать улыбку. Но я сдержалась, очень тактично показала ему движения. Потом сама положила руку ему на плечо, и мы попытались повторить все па вместе. Он наступил мне на ногу раз десять. Он краснел. Он старался. А потом как-то само собой все наладилось, но тут медленная музыка кончилась, скрипач опять начал быструю мелодию, и мы вернулись за стол. Многое изменилось за семь минут. Я побывала в роли учителя Эмиля! И к тому же он держал мою руку в своей. Мы чувствовали себя неловко и счастливо одновременно, оба молчали как дураки, ожидая и опасаясь следующего медленного танца.
А потом вернулся Эрик. Я боялась, что он поднимет нас на смех, но он ничего не сказал, не отпустил ни одной шутки. Вот только и радоваться он больше не радовался. Желваки на скулах напряглись, нос побелел. А белый нос Эрика — это плохой, очень плохой знак. Вся его веселость оказалась только бравадой. Он видел наш с Эмилем неловкий танец, тихий островок зарождающейся настоящей любви среди разгульного веселья. И сколько бы Эрик ни изображал легкомыслие, я знала его разным, и понимала — Эрик умеет отличать настоящее от фальшивого.
Он молча допил все свое пиво, стукнул по столу пустой кружкой, прямо как дед, и молча сходил за новым. А когда снова заиграла медленная музыка, опять сгреб Ричку и выбрал место поближе, специально, чтобы я видела, как ловко он танцует и как по-взрослому прижимает девушку к себе, не стесняясь ее гладить и целовать где вздумается. Он дразнил нас, как мог. Из штанов лез. Хорошо, что он так и не узнал, что я умею читать чужие чувства. Знай он об этом, он бы меня убил!
Мне очень хотелось вытащить Эмиля на танец, вот назло, как можно скорее перестать прятать глаза от Эрика, но я хорошо понимала, что именно сейчас Эмиль должен сделать это сам.
Своими выкрутасами Эрик только распалил и разозлил брата. Вынудил его принять вызов, вынудил действовать.
— Идем! — Эмиль решительно взял меня за руку. — Закрепим пройденный материал.
Мы танцевали ужасно, но это было совсем неважно. Трогательный неумелый Эмиль нравился мне гораздо больше Эмиля-всезнайки.
Он вел меня осторожно, его ладонь в моей вспотела от волнения.
Чтобы удобнее было вести, он заставил себя перебороть неловкость и приблизился ко мне, и я по глупости тоже подалась вперед, дотронулась грудью до его концертной рубашки. Возбуждение, внезапное, как упавшая на берег волна, окатило все его длинное тело от макушки до пяток. Его рука в моей дернулась, он отпустил мою талию и остановился. Уши его стали просто пунцовыми.