— Извини, пожалуйста, — хрипло произнес он и сглотнул. — Мне надо в уборную.
— Мне тоже не помешает, — как можно беспечнее поддержала я его. — Это все пиво!
— Оно! — обрадовался достойному аргументу Эмиль. Он успокоился, поверил, что я ничего не заметила.
И мы пошли по уборным. Мужская располагалась справа от стойки разливщика, а женская слева.
Когда мы вернулись, скрипка стихла, а Эрик Травинский стоял прямо на стойке.
Он стоял, слегка пошатываясь, нагло и весело скалясь всем, кто замер посреди зала.
Ванда и Рир, Ричка и Майлис, и другие студенты музыкального факультета Туона. Дедушка и кухарка, официанты, скрипач, пятеро забредших в «Сестру Куки» мужиков. Все ждали, что скажет Эрик.
— Жги! Давай! — весело выкрикнул Рир.
— Друзья! — обратился Эрик ко всем. — Мне тут внезапно вспомнилась прекрасная пьеса о любви! Да все вы ее читали. Тайно передавали друг другу залитые слезами самопальные рукописи.
— Прандт! – выкрикнул кто-то из студентов.
— Ага-ага! Он самый! Все в курсе! Ну, а кто не читал, тому самое время будет послушать. Так вот! Мы с Риром приготовили вам сюрприз. Маленький театр. Давай лезь уже сюда, придурок! — Эрик подал Риру руку, и красавчик тоже оказался на стойке. — Я зачитаю за пастушку. А Рир за рыцаря. Желаете повеселиться?
— Да-а! — возликовали несколько пьяных голосов.
— Тогда погнали!
— Жорж Прандт, — объявил Рир. — «Пастушка и рыцарь».
Голос у Рира был уже взрослый, низкий, с красивой бархатной хрипотцой.
Я не знала такого писателя, но чуяла, что Эрик и Рир задумали какую-то скверную выходку. Тем более Эмиль просто застыл в тихом бешенстве.
— Что-то не так? — осторожно спросила я.
— Ты же не читала Прандта?
— Нет, к сожалению. А ты?
— Я? — Он даже как-будто бы растерялся. — Скажем так... я просматривал...
—Откуда ты, прелестное создание, здесь, у реки, одна и так юна?— нарочитым басом начал Рир и артистично приобнял за талию Эрика, который был на голову выше него.
— Ахаха! — Эрик согнулся в приступе смеха, а потом обратился к толпе: — Дайте кто-нибудь фартук и чепчик!
Ему дали. Эрик водрузил на кудри розовый чепчик, любезно предоставленный дедушкиной пассией, смешно подвязал под подбородком, затем трижды обмотал вокруг тощего тела ее просторный кружевной фартук, после чего опустил в сторону взгляд, изображая скромницу, и тоненьким голоском продекламировал:
—Ах, господин, я очень смущена.
Я коз пасу, такое вот задание получено от мужа моего.
Все покатились со смеху, а Эмиль выругался. Весь его вид говорил, что он готов немедленно уйти, и только мое существование удерживает его от этого разумного поступка.
—Глупец твой муж!— забасил Рир и снова обнял Эрика за талию. —Была бы ты моею,
Не отпустил бы с ложа ни за что.
Любил бы пуще солнца самого
И баловал, ну будто королеву.
— Не смею глаз поднять. — Эрик принялся кокетливо наматывать ленты фартука на указательный палец. —Сладки твои слова,
Но муж мой крепко спит, когда напьется эля.
И ночь тепла, и в поле много хмеля,
И от него кружится голова.
— О милая, как ты права!— Рир взял руку Эрика и прижал ее к своей груди. – Коль по сердцу тебе случайный рыцарь,
Твоею красотой навек плененный,
Я буду ждать на этой стороне
Всю ночь, как мальчик трепетный и в первый раз влюбленный.
Приди.
Но прежде поцелуй мне подари
В залог любви!
Тут Рир с Эриком обнялись и сделали вид, что целуются. Это выглядело так комично, что гоготал даже разливщик. Все, кто работали на кухне, бросили дела и тоже пришли посмотреть на это захватывающее представление. Окна в трактире были распахнуты, и в некоторых уже появились любопытные лица прохожих.
— Я так понимаю, сегодня за деда отдувается Эрик? — спросила я. Мне хотелось, чтобы Эмиль перестал так злиться, хотелось, чтобы тоже смеялся.
— Лучше бы нам отсюда уйти, — мрачно ответил он.
— Почему, Эм? — удивилась я.
— Вот поэтому! — Эмиль злобно указал на стойку.
То, что в пьесе происходило дальше, заставило залиться стыдливой краской всех присутствующих женщин. А меня вдвойне. Потому что только последняя дура не разобрала бы в этом представлении непрозрачный намек.
—Горьки и приторны твои уста, — артистично выводил Рир, потрясая белоснежной челкой, – а груди налиты зарею нежной.