– Раздвинь же... ножки, — дрожащим голосом, запинаясь и срывая фразы, принялся бубнить Рир. —Розою... раскройся.
Я... припаду к тебе, как... как к алтарю.
Я помню главное, успею..., ты не бойся.
Но прежде очень страстно... отлюблю.
Качаются, как гроздья твои груди,
Горяч и обольстителен живот,
И приоткрыт от боли сладкий рот,
И пусть никто за это нас...
И пусть никто за это нас не... не...
— Судит!!!— подсказал король.
И красивым поставленным баритоном, артистично и нарочито театрально продолжил декламировать сам. Поначалу всем показалось, что пьеса продолжается, но вскоре стало понятно — «капитан Тибул» мастерски импровизирует.
Так вот о чем на самом деле эти
Все повести печальные на свете.
У вас мимозы, розы, асфодели
И по пятнадцать пятниц на неделе.
У вас суровый папенька скупой
Жалеет в праздник кости суповой.
Иным не дай невовремя совета,
Кому-то не хватило парапета.
А этих — не суди! Не смей!
«Не хуже мы
Тебя, внезапный из двери вышедший халдей».
Спасибо и на том, детишечки мои,
Но мучает меня один вопрос
прискорбный...
Король подошел к стойке, поставил ногу на стул, оперся на колено локтем и вопросил у потрясенных актеров:
Достойны ль вы суда?!
Один, жену прислугой взявший
И спящий, как мешок с известно чем,
Другая, как овца, готовая отдаться
И волку, и столбу, и мародеру,
Летучему ль, ползучему ль маланцу,
Вообще кому угодно, лишь бы звал.
И третий...
Третий...
Лишний.
Бездарной балаганной борцелетты,
Вставная трель из мяса и хрящей,
Хотя и мнит себя вершиной естества
И жребием единственно счастливым,
Затычкой алчною войти
В бутыль, початую иным...
Какое... Счастье....
Рыцарь! Фавн!
И как же он отчаянно
ПРЕКРАСЕН!
Но!
На этом слове «капитан Тибул» поманил Эрика, предлагая сойти со стойки.
Эрик спрыгнул на пол и оказался прямо перед королем.
— Но! На самом деле он...– тыча пальцем Эрику в грудь, а потом указывая на трусливого «рыцаря» Рира, строгим, усталым голосом произнес «капитан Тибул»,
МЕРЗАВЕЦ И ПОДЛЕЦ!
Наступила пауза. Король приложил руку к груди и, повернувшись к публике, скромно поклонился.
Зал отреагировал одобрительным смехом, гвардейцы захлопали. А Эрик сверкнул пьяными глазами. Выглядел он впечатляюще. В переднике и розовом чепчике, расставив ноги пошире и сложив на груди руки, с все тем же фингалом под глазом, Эрик возвышался над королем Кавеном больше чем на голову.
— Я гляжу, вы тоже читали Прандта, господин капитан? И даже отлично импровизируете! —Упиваясь собственной смелостью и всеобщим вниманием, Эрик содрал с себя чепчик, развязал и отбросил фартук. — Но искусство, сэр, должно говорить о жизни всю правду! А не читать юнцам грошовые морали. Да еще не глядя в глаза.
С этими словами Эрик протянул руку и сорвал с «капитана Тибула» шляпу.
Дальше все произошло быстро.
Эмиль дернулся вперед. Мы с Ричкой, не сговариваясь, повисли у него на руках. Вот просто вцепились и повисли. Так что он наткнулся на стол, выругался, остановился и так и остался стоять, потому что мы ни живы ни мертвы продолжали крепко висеть у него на предплечьях.
Гвардейцы рванули с мест, тотчас отобрали у Эрика шляпу, вернули королю. А Эрика ударами под дых сбили с ног, заломили руки и прижали к полу. Дедушка сорвался с места и бросился на гвардейцев, как медвежич на стаю волколаков. Молотя кулачищами направо и налево, старый служивый успел поставить не один фингал, прежде чем его скрутили и, прижав рапиру к горлу, пинками погнали к выходу. Вслед за Эриком, которого выводили, толкая, как преступника — рукоятками рапир в спину.
Когда одобрительные смешки дедушкиных обидчиков иссякли, и в зале трактира наступила тишина, у дальней стены послышались одиночные удары ладонью о ладонь. От самой черной тени, бросаемой высокой пивной бочкой на колонну, отделился человек. Плечистый и рыжий, как осенний лес, он направился к королю, выкручивая на ходу пробку из винной бутылки и резким, полным иронии, голосом декламируя:
Нет сладостней подобного события,
Когда тела, сплетаясь и сочась,
Имеют только временную власть
В течение природного соития.
Когда никто не помнит имена,
Никто не возлагает обязательств,