– Я в это не верю...
Эмиль махнул на Ричку рукой и обратился ко мне:
– Итта! Вот послушай. Был такой прибор, который мог в точности нарисовать на бумаге все, на что ты его направишь. То ли магия, то ли система линз. Но картинка будет как в жизни. Даже не рисунок. Повторение фрагмента мира. На бумаге. Я видел такие. Целую папку...
– Фантазируйте сколько влезет! – перебила Эмиля Ричка. Она красиво встала и, желая продемонстрировать свою независимость, полезла вверх по лесам, на башню.
Но Эмиль не обратил на нее внимания, он смотрел на меня, продолжая говорить:
– Будь у меня такой аппарат, я бы сохранил этот чудесный момент. Твое вдохновенное лицо. Горящие глаза. Когда ты меня слушаешь...
Он смутился, забрал у меня ром и опрокинул в себя остатки.
— Откуда ты все это знаешь? – Голова моя кружилась. В мягком предутреннем свете теплые глаза Эмиля Травинскогосмотрели в мои, пьяно и прямо.
— Ты и вправду очень красивая... — вместо ответа произнес он. — Вынужден признать...
Мне показалось, что Эмиль сейчас скажет примерно то же, что и тогда, когда пригласил меня на танец: «Я бы с удовольствием тебя поцеловал, но я не умею целоваться. Вот совсем».
Но он этого не сказал. Просто глупо улыбнулся, потом неловко поднялся и со словами: «Хочу рискнуть!» тоже полез на старые леса, но не вверх, а прямиком через отстойник.
Внезапная удаль, жажда подвига, мужская потребность в опасности проснулась в нем от близости с приятной ему девушкой и, конечно, от рома, крепость которого не оставляла сомнений.
Я была слишком пьяная, чтобы это понять и остановить Эмиля. Больше того, я была настолько пьяна, что полезла за ним. К Эрику. И деду.
Ричка уже забралась на самый верх лесов и перелезла под декоративную арку. Даже издалека было слышно, как она торжествует. Перебраться через отстойник следовало хотя бы ради того, чтобы утереть ей нос...
Перемычки между лесами были вполне широкие. Лезть по ним можно было только на четвереньках, словно по подвешенной лестнице, держась руками за боковые доски. По сравнению с этим сооружением, моя родная пожарная лестница под окном общежития была просто детским лепетом. Сущей ерундой.
Ром, словно волшебный напиток древних богатырей, сделал меня бесстрашной. Я ползла за Эмилем шаг в шаг и шутила на тему пожарной лестницы. А потом на очередном перекрытии моя нога скользнула с рейки, и боковая балка под рукой треснула. Эмиль оглянулся, протянул руку. Напрасно. Не отпусти он рейку, он смог бы удержаться...
Мгновение я еще хваталась за обломок доски, а потом он тоже обломился, и мы с Эмилем дружно рухнули в бассейн с дерьмом.
Раздался мерзкий плюх. Ричка взвизгнула.
Конечно, мы не утонули и не разбились. Глубина отвода нечистот была всего лишь по колено, а дно — мягким и илистым. Но мы упали навзничь, разбрызгали склизкую смесь из воды и экскрементов и вымазались по самые брови.
— Живые?! — крикнула Ричка.
— Ага! Удивительным образом — ага!
Эмиль хохотнул. Потом еще раз, и еще, и вскоре смех его, заразительный, искренний и безудержный, уже раскатистым гулом бился между лесом и тюремной стеной.
Я засмеялась тоже. Трудно было не засмеяться.
Мы хохотали вдвоем, ржали, как безумные, утирая с лиц слезы вперемешку с вонючей жижей. Мы смотрели друг на друга, с ног до головы заляпанные говном, и не могли перестать хохотать.
— Вы там головой не стукнулись, случайно? — обеспокоенно закричала Ричка. — Эмиль! Ты чо?
— Ахаха! — Эмиль попытался встать и снова упал в жижу.
— Да ты пьян! — наконец сообразила Ричка.
— По всей видимости! — Эмиль прищурился снизу вверх на Ричку. — Ты так хотела напоить меня. Еще на плоту. Ну и как? Теперь ты довольна?
— Ничего так. Весело. Но профессионализма тебе явно не хватает.
— Да плевал я! Мне отлично... ик!.. Впервые надраться... в дерьме, в тюрьме, да еще с красивыми девчонками. Да это... ик!.. успех!
— Жаль, Эрик тебя не видит... — Стало ясно, что теперь и Ричка с трудом сдерживает смех.
— О! Точно! Эрик… ик!.. Сдается мне... в тюрьме сейчас тепло... и не так воняет... Кстати! — Эмиль поднял палец вверх. — У Эрика тоже был дерьмовый первый раз. Но! Что... примечательно... без красоток.
Я снова рассмеялась. От вони уже невозможно было избавиться, как невозможно было избавиться от ошалелого восторга, глупой радости жизни и ее не изящного, но искрометного чувства юмора. Я давно и полностью забыла о себе, о вони, о том, что я мокрая и грязная, и о том, что мне положено вести себя героически достойно. Забыла. Я смеялась, хохотала. Точное слово «плевать» подходило и мне. В полном решительном смысле.
— Может, вы уже вылезете из говна? — снова закричала Ричка.