— Наш постоялец! Ты что, не видишь? Это же он!!!
Две алебарды и тесак старшего моментально оказались приставленными к горлу Эмиля. Старший сунул факел чуть ли не в лицо моему другу, желая удостовериться, что это «он».
— Ты что, сбежал?! — в полном изумлении, не веря своим глазам, но и не желая отрицать очевидного, спросил старший стражник трясущегося от холода Эмиля. – Говори!
— Да, — чтобы от него поскорее отстали, кивнул тот. Красные рожи охранников и лезвие тесака, упирающегося в кадык, вызвали у него новый приступ тошноты. Говорить ему совершенно ни о чем не хотелось.
Мы с Ричкой попробовали было возражать, но, едва охрана признала в отмытом Эмиле Эрика, как мы оказались соучастницами побега. Сделать ничего было нельзя.
Эмиля скрутили, велели нам с Ричкой заткнуться и не рыпаться и повели всех троих в тюремное здание. Наши ботинки чавкали, оставляя на каменном полу коридора мокрые следы...
Камера Эрика и дедушки находилась в подвале. Стражник долго гремел ключами и наконец отпер дверь. Мы с Ричкой не видели, кто находится в камере, но я знала — они там. Да и Ричка тоже знала. Гул от дедушкиного храпа стоял по всему старому форту. Грохот ключей разбудил Эрика, но не деда. Так что все остальное происходило под его утробный, но уютный храп.
— Что за хрень? – увидев заключенных, обалдел старший стражник. – Оба на месте… А это тогда кто? – и стражник, точно желая удостовериться в сходстве заключенных, дернул Эмиля за шиворот в дверной проем камеры.
— Вы там башкой все хором ударились? — Эрик вытаращился на брата. — Ты чо здесь делаешь, Эм?!
— Девч-ч-чонок развлек-к-каю! — едва разжал зубы Эмиль.
— То-то и видно! Отличная вечеринка! Ржали, аж здесь слыхать было! — Потом возникла короткая пауза, и Эрик задал самый ожидаемый вопрос: — А почему от тебя говном воняет? И почему ты мокрый?
Тут главный стражник решил прекратить светскую беседу братьев, вернее, дать ей продолжиться без своего присутствия. Со словами «проспитесь оба, потом начальник с вами разберется», тычками запихал Эмиля внутрь камеры и вновь повесили на дверь камеры тяжелый замок.
— Как ты об этом всем будешь писать, старшой? — с коварной улыбкой полюбопытствовал один из молодых стражников.
— Напишу — размножаются делением, — мрачно ответствовал тот. — И потребую надбавку. За вредность.
Я поежилась от его слов.
— Малышек к подруге? — спросил молодой. — Пусть подвинется?
— Само собой. Ну, крошки, — старший подмигнул Ричке, — посидите с огоньком. Заодно и согреетесь.
Нас повели дальше по коридору. Вопреки ожиданию, здесь было чисто и даже опрятно. Пахло сухой пылью и уксусом. Запах, хоть и резкий, давал ощущение комфорта. Оказавшись в тепле, я почувствовала, что засыпаю прямо на ходу. Меня развезло так, что, несмотря на перспективу оказаться вместе с Ричкой в тюремной камере на неизвестно какой срок, я поняла, что просто мечтаю немедленно вытянуться на тюремной скамейке.
Лязгнул замок на двери номер девяносто шесть, и мы с Ричкой оказались в тесном помещении, освещенном только белизной утренних сумерек в крошечном окне. В камере было четыре лавки. На одной, поджав под себя ноги в позе мудреца Чо, сидела девушка немногим старше Рички. Девушка была одета в бесформенную цветастую рубаху и такие же разноцветные, оборванные штаны. Но главное, девушка была черная, совершенно ослепительно черная, как уголь, как августовская ночь или как кошка породы терра.
Она сидела в клубах сладкого, отбивающего даже запах дерьма, дыма. Наш приход не то вывел ее из медитации, не то просто разбудил.
— Салют, курочки! Одна сухая, другая мокрая... — вкрадчивое, грудное контральто прозвучало, как кошачье урчание. — Я – Дада. Морку покурить желаете?
Глава 16. Дада
— Ну, чего пялитесь-то? Курите морку, нет?
У нее были огромные, как два блестящих каштана, глаза. Короткие волосы — сотни черных спиралек венчала полосатая шапочка, от которой падали на плечи длинные плетеные ниточки-червячки всех цветов радуги.
Именно из-под этой шапочки девушка вытянула наполовину скуренную самокрутку, сунула ее в большой, прямо-таки огромный, рот и полезла в драный грязный мешок, лежащий подле нее. Из мешка она сначала достала огниво, ловко прикурила, и, выпустив облако сладкого дыма, снова полезла в мешок. На этот раз она вытащила мятую серую рубаху из грубой мешковины, которая очень бы подошла для холста. Она встряхнула рубаху, и, убедившись, что та достаточно грязная, снова затянулась и только потом швырнула рубаху мне.
— Надевай. Не то тебе крышка, черноглазая. Вынесут утречком с воспаленьицем легких. Эти отморозки тюремные такие долбозайцы, диву даюсь. Нет бы взять красоток себе, отогреть, отпоить... — Она рассмеялась грудным, обволакивающим душу смехом. — Да шучу я, шучу! Вылупилась! Надевай, говорю. Околеешь в мокром, попку застудишь. Ну! Да что вы стоите, как мумии, девчата? Светиш не понимаете, что ль?