— Мне все равно, — снова мужественно ответила я. — Ждет и ждет. Я бы специально из Южного королевства не приехала «Таллиган» смотреть. Кому он чего хорошего показал?
Дада резко отпустила мою руку и встала.
— Вам там в университете совсем ум отбили? «Таллиган» путь дает, все равно что великая мать самого Солнца окажет тебе помощь. Направит...
— И что тебе показал «Таллиган»?
Глаза Дады вмиг опустели. Она вернулась на свою лавку, села на нее, подогнув под зад босые ноги, и стала смотреть мимо меня. Потом отыскала брошенную самокрутку и раскурила остаток, осторожно придерживая между ногтей, чтобы не обжечь пальцы.
Ричка к этому моменту уже легла на свободную скамью, укрылась тряпкой, служившей в тюрьме на должности одеяла, и закрыла глаза. Она не спала. Ждала тоже.
— Волчицу... — Голос Дады стал тише, ниже и глубже. Он шел словно из колодца, словно из самого Подтемья. — Черную волчицу, перегрызающую себе горло...
Я попала в самую точку. Это и был ее страх, который она глушила моркой.
— Мне жаль... — тихо проронила я.
— Да пошла ты, — отмахнулась Дада. — Спите лучше, деточки. Пока никто не укусил вас за бочок раньше времени.
И Дада легла лицом к стене, свернулась в клубок на твердой скамейке. Шапочка ее упала на пол. Минута, и южанка спала.
Я наконец-то успокоилась, вытянулась во весь рост, сунула ноги под куцее одеяло, и день полетел перед глазами в обратном порядке.
Очнулась я уже далеко за полдень. В камере было жарко. Солнце побывало здесь, отогрело камни, подсушило мою одежду и оставило нам духоту, полную запахов тел, морки, фекалий и южных пряностей.
В душе была тишина и некоторая приятная безмятежность. Ничего от меня не зависело. Лежи себе, грейся, жди. И даже твердая лавка не сильно портила возможность отдыхать и думать. Или не думать вообще...
Как одновременно много и мало человеку нужно. Уютное ласковое счастье наступило только оттого, что я, наконец, согрелась, и от приятных снов, в которых мы с Эмилем снова смеялись и лезли куда-то, и куда-то падали, и снова лезли, потом плавали в реке и грелись на солнышке. Почему-то одетые. И почему-то в пижамах. Во сне у Эмиля были черные глаза. И он мог плавать под водой долго-долго. Как я.
Ричка еще спала. Ей тоже снилось что-то хорошее, и она улыбалась по-детски светло.
Дада мылась, зачерпывая из ведра глиняной кружкой. Ведро стояло прямо на полу, а вся вода стекала с Дады в ту же дыру в полу, куда заключенным следовало облегчаться.
Ей нравилось мыться. Вся ее кожа была словно корочка шоколадного торта: блестящая, гладкая. Вода текла по стройному телу, как сироп — медленно огибая позвонки и легкие волны мышц на руках и спине. Она двигалась плавно, но в движениях ее угадывалась скрытая, сдерживаемая велением воли, сила. При каждом наклоне на ее широких черных ягодицах проступали тоненькие белые шрамы. Длинная шея жила свободно, то склонялась, то выпрямлялась, то поворачивала голову, показывая резкий профиль: глубокую впадину под надбровной дугой, крупный нос с широкими ноздрями и большие выпуклые губы, по которым тоже текла вода. Вот бы ее порисовать. Такая харизма! Сделать бы несколько набросков в движении. Или одну большую картину...
Кто она? Волчица, тайно пришедшая из Южного королевства увидеть древнюю картину пророчеств — «Таллиган». Кто оставил ей эти, похожие на дороги, шрамы, и кто ее любил? За кем или почему отправилась она в путь одна, лесами и долами, ночевать по притонам и тюрьмам, курить сладкую морку, прятаться... от чего? Ей и двадцати еще нет, а она уже ничего не боится. Ничего, кроме пророчества о собственной смерти. И не самой смерти, а ее неприглядного лица...
Кружка выскользнула из ее рук и со стуком покатилась по каменному полу. Дада наклонилась, подняла ее и выпрямилась, ехидно улыбаясь.