Она поняла, что я любуюсь.
— Выторговала вчера у долбозайцев воды. Выклянчила. Ночью холодно. А утречком солнышко заглядывает. Можно и ополоснуться. Не желаешь тоже? Или вчерашнего хватило?
Я молча смотрела на ее груди. Небольшие и не маленькие, расположенные далеко друг от друга и смотрящие в разные стороны, с черными сосками, мягкими, как у подростка, они были покрыты шрамами, укусами любовников и любовниц, царапинами, которые могли бы оставить нож или вилка. Их я тоже когда-нибудь нарисую. И крупный, вызывающе выпуклый пупок на плоском животе, и темную как ночь впадину между ног, блестящую точно звездами сотней крошечных капелек, застрявших в кудрявых колечках.
Чары ее дурманили мне разум. Чтобы избавиться от наваждения, я встала, скромно переоделась в свое, стараясь как можно меньше демонстрировать собственные прелести. А потом аккуратно сложила колючее, но теплое рубище на скамейку Дады.
— Спасибо... — сказала я. — Ты меня спасла.
— Сочтемся еще, не волнуйся...
— Что ты имеешь в виду? — не поняла я.
Дада поставила кружку на пол и сделала шаг ко мне. Мы действительно были одного роста. Слегка улыбаясь, она всматривалась мне в глаза, с очень серьезным, даже пугающим, спрятанным за хитринкой и шуточками, интересом.
— И впрямь чернее моих... А я-то понадеялась, что мне вчера показалось. Сколько тебе лет, древняя?
— Через месяц пятнадцать, — Я на секунду опустила взгляд.
— Надо же! — Дада всерьез удивилась. — И ведь не врешь!
— С чего бы? Нет, конечно. Просто я крупная.
— Думаешь, я по росту и сиськам сужу? Я руку твою видела... — Она потянулась ко мне и провела холодной ладонью по щеке. — Нам с тобой еще предстоит встретиться, сестра. Вот и сочтемся. Только не рассчитывай ни на что особенное... Ты не в моем вкусе.
Мне стало не по себе. Словно в душу залезли грязными бесцеремонными руками и все там обтрогали. Страшно захотелось как можно скорее оказаться рядом с Эмилем. Убедиться, что он в порядке, что пришел в себя и не простудился. Просто быть рядом и все... Все. Никаких обнаженных тел и похотливых южанок.
Я потянулась чувствами через толщу камня, на запад, туда, куда тянулась душой всю ночь, где спали ребята, и где мне было хорошо.
Но я услышала не их, а идущего к нашей камере человека. Просто человека, без чувств и намерений, без возраста и пола.
Я испуганно посмотрела на дверь. Дада заметила и ухмыльнулась тому, что я опередила ее в предсказании.
— И как же ты, такая продвинутая, в говно-то заплыла? — Не утруждаясь одеться, она уселась на скамейку и приняла свою любимую позу. — Рач попутал?
— За мальчиком... — честно сказала я.
— Ну разве что. А мальчик того стоит?
— Можешь не сомневаться...
— Тут как знаешь! — Ее большие губы чуть поджались, отчего на щеках появились ямочки. — Любовь — как морка. Без нее тоска, с ней — порка. — Она рассмеялась, невесело, натужно. — Учись прятать свои секреты поглубже, деточка. Дураки не поймут, а те, кто в теме — и так заметят. Все, пора будить конфетку. По ваши души кипеш.
Глава 17. Спасибо этому дому
Некто, полностью скрытый от моего дара, загремел ключами в замке.
Лязгнула дверь. В камеру, скрипя сапожищами, вступил рыжий мужчина и по-хозяйскивстал на пороге.
Выше среднего роста, широкий, даже атлетически крепкий, но весь какой-то помятый, всклокоченный, с асимметричным громоздким лицом, на котором мясистый нос являлся безусловным фаворитом. Густая медная борода торчала небрежно остриженными клочьями, заползая на шее под цветастый шелковый платок. Зеленый штатскийкамзол трещал по швам, точно был с чужого плеча, а на ручищах красовались перчатки с обрезанными пальцами.
— Какой мужчина! — Дада расплылась в обольстительной улыбке. — Караул моему сердцу!
Рыжий вошел в камеру, прикрыл дверь, а затем, сунув связку ключей в карман, многозначительно вскинул лохматые брови и принялся разглядывать обнаженную девушку. Он слегка покачивался с пятки на носок, но больше ничего не делал и молчал. Словно чего-то ждал.
Я почуяла, что от того, как рыжий обмасливает взглядом ее стройные черные ножки, вызывающе торчащие груди, длинную шею и приоткрытые губы, Даде стало не по себе.
Спустя минуту чернокожая заерзала, сморщила шоколадный нос, а ее рука медленно потянула со скамьи холщовое рубище.
Дада прикрыла наготу и громко фыркнула в своей развязной манере:
— Эй! Просыпайся, рыженькая! Папаша твой за тобой явился!
Рыжий одобрительно кивнул Даде, неловко повел затянутыми в камзол шарообразными плечами и иронично спросил у нас с Ричкой:
— Ну-с, университетки! Как вам спалось?