Стоило ему заговорить, как я его узнала. Рыжий как осенний лес. Точно. Это он прятался в «Куке» за пивной бочкой, наблюдая спектакль, он закончил за Эрика фривольную пьесу и предложил королю вина. И это его король усадил подле себя и назвал другом.
И конечно, о нем, о рыжем громиле, рассказывал дядюшка Лоф, упоминая допросы в Арочке.
Наваждение благостного утра спало с меня резко, как полог, сдернутый с новенькой статуи. Я вспомнила, что нахожусь в королевской тюрьме среди государственных преступников и выйти отсюда смогу только по приказу самого Кавена.
Я шагнула назад, вглубь узкой камеры, к скамейке, инстинктивно прикрыв рукой шею, на которой прятались жабры, и стараясь услышать рыжего своим даром. Понять его чувства, прочитать хоть крошечный, ничтожный намек на его намерения. Издевается он или серьезен? Есть ли в нем хоть капля сочувствия и здравого смысла, чтобы отпустить нас? И что мне будет, если я спрошу его о судьбе друзей?
Ничего не выходило.
Я тянулась чувствами, а натыкалась на стену, такую же мощную и непроницаемую, как тюремная крепость.
Виски заломило от напряжения. Ясделала еще шаг назад и уперлась в скамью.
Мне все мешали. Мешала раздосадованная Дада. И мешала Ричка, которая при слове «папаша» подскочила с лавки, как игрушка из табакерки, и оглушила мой особый слух девчачьим, сводящим живот ужасом.
Все знали, что папаша у Рички богатей и вдовец, что балует и наряжает дочурку как куколку, не жалея золотых даже на кружевное шелковое белье. С чего бы ей так пугаться? Трястись? Она же видит, дурочка, что это не ее папаша. Это же всем ясно. Ричка ярко-рыжая, а громила — медный. Все равно что сравнивать облепиховую настойку и гречишный мед.
Напрасно я пыталась выгнать из головы глупую Ричку, отмахнуться от Дады и получить рыжего здоровяка, сбивающего мой дар то ли невероятной силой духа, то ли еще чем покруче, в чем я не разбиралась и что пугало меня до оцепенения. Рыжий был как скала.
— Так, значит, это вас доблестные гвардейцы сняли со стены королевского исправительного учреждения? — спросил он, обращаясь к Ричке. — В нетрезвом виде? Под покровом ночи? Интересный у нас подрастает медперсонал!Ваша маман огорчится до невозможности от таких печальных известий. И будет права.
Ричка сначала только виновато кивала, но услышав о «маман», вскинула голову так гордо, как я от Рички и не ожидала. Она нервно одернула порванное дорогое платье и дрожащим голосом произнесла:
— Никакой маман у меня нет. Сбежала с одним из ваших доблестных гвардейцев... а когда он ее бросил, спрыгнула с Кивидского моста. Среди бела дня...
— Вот как? — Рыжий спокойно потрогал шелковый платок на шее. — Тем более, юная леди! Тем более! Вам следует вдвойне ответственнее отнестись к своей судьбе.
От этих слов Ричка сначала вспыхнула, а потом опомнилась, отвела в сторону покрасневшие глаза и сказала:
— Я вас поняла, господин. Клянусь впредь быть паинькой. Толькопрошу вас... очень прошу... Не сообщайте отцу. Он заберет меня из Туона... посадит под замок... лучше уж здесь...
— Вы путаете тюрьму и кабинет декана, деточка, — усмехнулся рыжий. — Здесь мы занимаемся доносами совсем иного толка. А непослушные девочки — это по части господина Фельца.
Пренебрежительно произнеся имя нашего ректора, рыжий потерял интерес к Ричке и повернулся ко мне.
Я уже приготовилась услышать в свой адрес тонкие издевательства по поводу вчерашнего заплыва, но громила сказал неожиданно скупо:
— Идите обе за мной. Вас ждут.
— Начальничек... — осторожно подала голос Дада, стараясь вложить в него все свои чары. — А я-то когда? А? Третий день...
— Тебе торопиться некуда. Потолкуем еще. Я так понял, ты не против...
Рыжий выпустил нас с Ричкой из камеры, запер дверь и повел по коридору.
Он шел быстро и молча, резко взмахивая полами камзола при каждом шаге. Правая нога его чуть тянулась за левой. В себя он меня не впускал. И мне показалось со страху, будто он слышит, как я стараюсь его прочитать, и даже тихо насмехается надо мной.
Когда мы добрались до выхода — огромной дубовой двери, запертой на семь тяжеленных замков, рыжий махнул рукой вытянувшейся по стойке смирно охране:
— Открывайте! Да велите мост опустить для нашей университетской делегации!
Молоденький гвардеец отдал рыжему честь и бросился отпирать замки. Ведьма побери! Гвардеец тоже его боялся. Да так, что замки не поддавались его дрожащим рукам.
Рыжий хмыкнул, наблюдая за юношей, а потом обратился ко мне, как бы между прочим, словно мы вернулись к прерванной беседе во время прогулки по саду: