Говорили о всяком, обсуждали и наше грандиозное путешествие в Арочку, и южанку Даду, и забористый ром. Одним словом, повеселили бывшего врача, любителя артефактов.
Вот только рыжего громилу не упомянули ни разу. Хотя каждый с ним посвиданкался. И я не стала рот открывать. Смотрела на сидящих рядом ребят, этому и радовалась. Эрик от пива вошел в тихое умиротворение и в какой-то момент даже стал клевать носом. Эмиль пытался рассказывать деду об артефактах, но дед отмахивался, а после и вовсе рассердился. Сказал:
— Брось даже думать про всю эту дрянь! Забудь! Как отец, ешь твою!
И взял себе еще пива.
Когда выходили, уже сытые до отвала, а потому благостные, Ричка, кротко держа Эрика под руку, сказала:
— А я в Алъере остаюсь. На все длиннющее лето. Отец выбил мне практику в больнице святой Теломеразы. Буду работать и жить там. Он хочет, чтоб я стала настоящем врачом. Для него медсестра — как полкошки. Не то хвост, не то ножки...
— А ты сама чего хочешь? — спросила я.
— Я? Хочу от него подальше. Больница вполне подойдет.
Эмиль выяснил у дядюшки Лофа, где поблизости находится баня, и мы все впятером отправились мыться. Потом Эрик пошел провожать Ричку в городскую больницу, дед — к другу, расписывать наши приключения и прощаться, а мы с Эмилем решили сначала переодеться с «Сестре Куки», а потом погулять.
Ванда вертелась у зеркала перед вечерней прогулкой, но едва я переступила порог комнаты, как она ахнула, гневно бросила на кровать расческу и потребовала объяснений, — где мы с Травинскими пропадали целые сутки, когда как они с Риром места себе не находили, после всего, что случилось с гвардейцами.
Пока я переодевалась в чистое и сушила волосы, то рассказывала подруге о наших приключениях во всех подробностях, отмахиваясь от ее неодобрительных возгласов и радуясь ее потрясенному виду.
— Вы совершенно ненормальные! — таков был вердикт Ванды. — Все. Особенно Эмиль.
— Почему это Эмиль? — Аккуратно причесанный Эмиль стоял на пороге нашей комнаты, вопросительно подняв брови. Он пришел за мной и услышал последнюю фразу.
— Потому что! Ты лезешь в проблемы совершенно осознанно, — ничуть не смутившись, объяснила Ванда.
— А мы, значит, неосознанно? — удивилась я.
— А вы — нет. Вас тащит натура.
И хотя я привыкла прислушиваться к умной Ванде, на этот раз не придала ее словам значения. Спешила надеть начищенные ботинки.
Когда мы с Эмилем вышли из «Куки», над крышами столицы уже расплывался розовый закат. От вечернего освещения город стал ярким, контрастным и сказочным. Солнце напоследок золотило фрагменты стен и крыш, под ноги падали еще цветные — синие и сиреневые – тени.
Мы пошли потихоньку к реке, поднялись на мост и встали там, пораженные пейзажем. Скованная гранитной набережной Аага уходила далеко к горизонту. Мосты, широкие – для повозок и тоненькие — пешеходные, делили ее на сверкающие сегменты. Дома стояли по берегам, прижавшись плечом к плечу. Алъерь казался огромным.
Вдоль набережной, среди аккуратно подстриженных, но растрепанных ветром лип, гуляли королевские подданные. По реке скользили прогулочные лодчонки. В них сидели пары, нарядные женщины робко придерживали шляпки, чтобы их не унесло ветром.
Тоже нарядные и тоже немного робкие, мы облокотились на перила моста, слегка соприкасаясь рукавами.
На Эмиле была чистая голубая рубашка, а сверху он надел суконный сюртук, на рукаве которого блестели медные пуговицы с узором, похожим на змейку. Эти пуговицы все время цеплялись за мои волосы, и Эмилю приходилось осторожно разматывать спутанные пряди.
Я попробовала собрать волосы в узел, но ветер быстро растрепал их, и я достала из кармана жакета ленту.
— Оставь, — попросил Эмиль. — Мне нравится по-всякому, но распущенные все же красивее.
— Ветер тоже так думает... — Я улыбнулась и стала глядеть в прозрачную воду. Река манила меня, как любая вода.
Разноцветные круглобокие рыбки, красные, серебряные и золотые, кружили у самой поверхности.
— Там рыбки!
— Карпы, — уточнил Эмиль.
— Идем смотреть! — Я потянула его за рукав сюртука.
Мы спустились к набережной, сели на край гранитной плиты. Рыбки тотчас подплыли ближе, взмелькивая блестящими спинками. Они нас не боялись. Просили хлеба.
Я не удержалась, погладила реку, отчего круги на воде разбежались розовыми от заката кольцами. А когда река успокоилась, стало видно отражения наших с Эмилем лиц.
Я глядела на него через воду, и видела, что он смотрит на меня открыто, просто повернув голову. Его курносый профиль чуть-чуть вздрагивал в толще воды. Дунул ветер, дернул со лба Эмиля кудри и стер его отражение с лица реки. Потом мы поднялись, чтобы вернуться на самую высокую точку моста. Но она уже была занята. Там шумела какая-то компания, смеялась. Кто-то тыкал пальцем в воду. Что-то говорил. Мне показалось странным, что, кроме нас, в мире есть другие люди, чужие, которые совершенно не нужны мне, ни сейчас, ни потом.