— С Бореем мы вместе приехали учиться, — объяснила я. — Мы знакомы всю жизнь. Он просто приятель. Физик. Ему не нужны девчонки, только формулы.
— Знавал я одного такого, — понимающе кивнул Эрик. — Держался четырнадцать лет парень. А тут вот взял да и посыпался...
— У тебя тыква на подбородке, — прервал его Эмиль.
— Просто я очень любопытный. — Эрик утер подбородок. — Вот и все. Иногда я смелый, а иногда туплю. К примеру, мне очень хотелось бы посмотреть, как ты нарисовала лютню. Прямо ужасно интересно, что получилось. Но я почему-то не спрашиваю. Вдруг ты стесняешься? — Он развел руками, ожидая от меня ответа.
Он сказал это очень смешно. Ясно, что специально, и ясно, что даже не скрывал этого.
— Мне нужно отдать рисунки завтра, а пока они у меня. Приходите сегодня. Корпус закрывают в восемь. Так что в любое время до восьми.
— Обижаешь. Когда закрывают женский корпус, я выучил раньше, чем кодекс чести первокурсников, — сообщил Эрик. — Комната у тебя тридцать пятая. Это я тоже узнал.
— И ты приходи, — сказала я Эмилю. — У меня есть халва и чай с мятой.
— Спасибо.
— Ты же халву терпеть не можешь! — удивился Эрик.
— Зато я люблю чай с мятой, — невозмутимо ответил Эмиль.
Я ждала их весь день. Места себе не находила. Все валилось из рук. Ни учить, ни рисовать, ни думать.
В шесть Ванда сказала, что так и быть — пойдет к Теле, но сначала дождется моих гостей.
— Не лишай меня возможности на них взглянуть. Имей совесть.
В ответ она увидела такую мольбу в моих глазах, что поджала губы и ушла пораньше.
Я прибрала комнату, спрятала неудачные рисунки и достала все самое лучшее. Пару пейзажей, которые привезла с собой. Несколько набросков людей, благодаря которым меня приняли в королевский университет. Одну работу маслом. Разложила все это небрежно на полу вдоль подоконника, и сразу убрала в шкаф. Не буду я стараться понравиться. Вот еще. Просто чай, просто лютня. Чем больше я прокручивала в голове сегодняшнюю встречу, вспоминала каждое слово, каждый взгляд, тем меньше мне казалось, что мы давние друзья. Я стала думать, что, должно быть, поторопилась расслабиться, что, может, они и вовсе не придут. Зачем им мои картинки?
В пятнадцать минут восьмого я окончательно убедилась в своем поражении, сняла резинку с волос и упала ничком в подушку. «Наплевать! Вот наплевать и все! — уговаривала я себя. — Может, у них дела. А если выбрали занятие поинтереснее, да пожалуйста! Сами просили, я предложила просто из вежливости!» От этих глупостей стало только хуже. Щеки и уши пылали, как от позора.
Тогда они и пришли.
— Извини, что поздно, — выпалил Эрик с порога. — Вытащить Эма из библиотеки — тот еще квест.
— Не просто из библиотеки. У меня был пропуск в зал артефактов. Обычно его по две недели ждут, а тут повезло – ребята с факультета архивистики поделились.
Мы пили чай с мятой. Я скормила Эрику всю халву. Все равно худею, а ему можно и поправиться, чтобы хотя бы штаны не съезжали на бедра.
Здесь, в нашей с Вандой маленькой комнате, стало особенно заметно, какие братья высокие. Эрик дважды врезался головой в висящий под потолком керосиновый светильник, и Эмиль попросил разрешения снять лампу.
— Я потом повешу обратно, — сказал он. — Когда буду уходить. Хорошо?
Он протянул руки, отвязал светильник и поставил на стол. Атмосфера в комнате сразу стала уютнее.
— Так даже лучше, — улыбнулась я Эмилю.
— Ну показывай же рисунки! — напомнил Эрик. — Сделаю хотя бы вид, что пришел ради них.
— Да уж, сделай, пожалуйста! — рассмеялась я и с дрожащим сердцем достала из папки наброски лютни и большой цветной натюрморт. Все разложила на кровати.
Эрик стал таким серьезным, что сразу превратился в брата. Он взял в руки цветную лютню и замер. А потом тихо произнес:
— Обалдеть! Даже скрепки на колках, даже вот потертость от руки. И пятно от скипидара. Все так точно.
— Гриф коротковат, — польщенно призналась я. — Я потом уже посчитала.
— В смысле, посчитала?
— Пропорции.
— Надо же. Никогда не думал, что художники тоже должны считать.
— Все считают, Эр. Абсолютно все, — назидательно произнес Эмиль. — Математика — царица всех наук!
Эмиль рассматривал мои книги и рисунки на стенах с большим интересом, чем лютню. Словно лютня — это только наша с Эриком тема, и вмешиваться было бы невежливо.
— У нас есть еще кое-какое дело сегодня, — сказал он, когда Эрик решил, что достаточно восхитился рисунками и переключился на тюбики с масляными красками.
Но Эрик пропустил слова брата мимо ушей. Он читал названия и смеялся в голос:
— Ей-ей, зуб даю, это придумывал поэт. Какой-нибудь слегка сумасшедший поэт, двинутый на древнем наречии. Сидел такой, попивал чаек и думал: как же мне назвать эту зеленую хрень? Слово «зеленая» уже занято, да и неблагозвучно и скучно. Назову-ка я ее «гутангарская тавуш». А? Каково, Эм?