— О чем ты задумалась?
Я обнаружила, что стою посередине тротуара. Просто стою и держу Эмиля чувствами, слушаю, как он влюбляется в меня. Прямо сейчас. Без причины. Просто потому что ему пришла пора любить.
— Эм… — Я повернулась к нему. — Завтра мы разъедемся. Это же ужасно...
— А я о чем тебе говорю?
— Надо будет придумать, как убить время. Что ты будешь делать все лето?
— Не знаю. Что-нибудь придумаю. Буду играть на флейте, читать, полоть огород, отбирать у деда выпивку... — Он осекся, понял, что проговорился о личном и, сунув руки в карманы, повернулся к реке. — Вообще-то, дед не всегда такой был. Знал меру. У бабушки было для него волшебное слово. Но потом ее не стало... и не стало волшебного слова...
Эмиль помолчал, явно изыскивая повод прекратить разговор. Он стоял сам для себя, независимо, прямо, чуть расставив ноги и держа руки в карманах. В душу ему рвались воспоминания, которых он не хотел.
— Смотри! — Я приблизилась, встала рядом. — Там что-то светится на берегу.
В мягких, только-только наступающих сумерках берег вдали светился. Большое здание, похожее на прозрачную коробку, горело изнутри. Не пожаром, но сотней или даже двумя сотнями керосиновых светильников.
— Сколько же нужно ламп! — поразилась я.
— Бочка керосина за ночь, не меньше, — кивнул Эмиль. — Некоторые думают, что государственная казна бездонна...
— Хочешь, сходим проверим? — предложила я.
И мы пошли. Теперь у нас была цель, а потому мы приободрились. Беседовать стало проще.
— Дед так рассердился сегодня на тебя из-за древних экспонатов, – сказала я.
— Это из-за отца.
— В смысле?
— В прямом. Они с мамой с ума сходили по артефактам. Отец бросил музыку, когда встретился с ней. Стал черным собирателем. Итта, давай не будем об этом. Просто надо помнить, что Древний мир для деда больное место. Я сам виноват, что начал с ним говорить...
— Ты не виноват.
— Не так все просто... — Горечь прошлого снова легла ему на сердце. — Они оставили нас бабушке с дедом. Дед сам настоял. Чтобы мы могли ходить в школу и заниматься музыкой, а не болтались по экспедициям. Но они приезжали. Часто. Как могли. И привозили волшебные штуки. И я... все... видел.
— Что ты видел?
— Все, что они привозили. Всякие вещи, книги, приборы. Некоторые из них работали. Отцу удавалось починить.
— Как интересно!
— Вот именно! Очень интересно! Только этот интерес плохо кончился. Для всех.
— Что с ними случилось?
Эмиль продолжал идти, не сбавляя шага и не отвечая мне целую минуту. За эту минуту он успел так пасть духом, что я возненавидела себя за свой бестактный вопрос.
— Никто не знает... — тихо произнес внезапно ссутулившийся юноша. — Обвал в шахтах Роана...
— Когда?
— Четыре года назад...
Я взяла Эмиля за руку, но на этот раз он сжал мою ладонь лишь на мгновение, из вежливости. Ему не хотелось моего сочувствия. Ему хотелось переменить тему.
Улицы петляли. Я уверенно сворачивала, куда требовала моя внутренняя карта. Наконец мы вышли к небольшой, выложенной белым булыжником площади, выходящей на набережную реки Ааги. Необыкновенный дом стоял посредине площади. Несколько прозрачных кубов, приставленных друг к другу в свободном порядке, словно ребенок строил пирамиду из гигантских кубиков, а она обвалилась.
— Да это же Стеклянный лабиринт картин! — ахнула я. — Эмиль!
— Тогда мы пришли куда нужно... — Он снисходительно улыбнулся. — Ты же художница!
— Я и представить не могла, что он действительно из стекла. Мне казалось, «стеклянный» — это метафора.
Лабиринт был сделан из стекла в самом буквальном смысле. Потому так и назывался. Выставленные в нем картины освещались высокими керосиновыми лампами. У каждой картины — по две.
Король транжирил керосин ради искусства. Трудно было сказать, правильно ли он поступал. Но мы могли полюбоваться всеми картинами прямо с улицы. Всеми, кроме «Таллигана».
Я вспомнила Даду и невольно поежилась.
Ветер кружил по площади брошенные бумажные пакетики из-под жареных орехов, бесцеремонно лез к нам за шиворот и подталкивал в спину.