Светлое же Солнце!
Я бросилась разыскивать служителя. Но в Лабиринте никого не было. Никого. Куда-то подевался человек, который продавал билеты. Куда-то подевались все посетители. Я вернулась к Таллигану, еще раз попробовала открыть дверь. Ничего не изменилось. А, нет. Изменилось. Табличка исчезла. А дверь по-прежнему не открывалась.
Сердце билось в горле. Ни о чем невозможно было думать. Я не сообразила, что могу использовать дар и попробовать найти Эмиля. Я была просто девочкой, которая очень испугалась за своего мальчика и теперь паникует.
Я выбежала на улицу, на пустую площадь. Дул ветер, буквально рвал мне волосы, бил полы жакета, юбка стала парусом.
Эмиля не было. Его и не могло быть здесь. Он же остался один, запертый в зале с «Таллиганом»...
Он сказал: «Жди...»
И я ждала. Не зная, то ли снова бежать через Лабиринт и ломиться в закрытую дверь. То ли стоять у входа.
Ветер толкал меня назад, в стеклянное здание. Темное небо нахмурилось. Набережная, пустая и мрачная, дрожала огнями чужих домов.
Вернуться к «Таллигану»! Вернуться...
Страх не давал. Приковал меня к месту. Держал крепче любых оков.
Я вдруг поняла: Эмиля больше нет в Лабиринте. Не дар, не чутье, нечто другое вложило мне в голову эту мысль.
Я не знала, что думать. Ждала. Ветер бил в лицо.
А потом я разглядела вдалеке тонкую длинную фигуру, возникшую как штрих в мареве темени, точно собранную прямо на моих глазах из самой темени в нечто живое, движущееся прямо на меня...
Сначала было так жутко, что я перестала дышать. А потом фигура обрела очертания, и я узнала Эмиля.
Он бежал очень быстро. Полы его сюртука бились на ветру, колени мелькали, руки летали. Он подлетел ко мне, красный, взлохмаченный. Я протянула руки. Он влетел в них, как в тихую гавань и крепко прижал меня к себе.
Ведьма знает, что с ним произошло, и откуда, из какого далекого далека примчался он назад, к той, которой велел ждать. И как он там, в этом далеке, оказался... Мы стояли, обнявшись, вцепившись друг в друга, и не могли разнять рук.
Сердце его колотилось как сумасшедшее, он никак не мог отдышаться и не мог ничего сказать. Я прижалась лицом к его груди, обхватила его гибкую, твердую спину.
— Эмиль... Ты знаешь... Мне ведь не пережить эти три месяца без тебя...
Глава 19. Хозяин вырос
Вечером восемнадцатого мая триста двадцать первого года нового летоисчисления у трактира, расположенной на въезде в Северные Чучи, остановилась повозка. Дождь лил второй день почти беспрерывно, и дорогу от Южного тракта к Купеческой Гавани развезло в кашу. Измазанные грязью по пузо лошади встали. Кучер, чертыхаясь и охая, сполз сапогами прямо в лужу и, ставя ноги так осторожно, точно шел по раскаленным углям, направился к воротам трактира, чтобы вызнать, есть ли в такую наисквернейшую погоду места для лошадей и людей.
Двое оставшихся в повозке не стали дожидаться вердикта. Случаются такие беспокойные граждане, которые привыкли все в жизни перепроверять лично. Первым из повозки неуклюже выбрался двухметровый толстяк, отчего согбенная рессора выгнулась, а утопленное почти на треть заднее колесо облегченно скрипнуло.
Прячась от ливня под капюшоном плаща и игнорируя бездорожье, толстяк зашлепал в трактир напрямик, при этом довольно весело бормоча себе под нос:
— Майские грозы — девичьи слезы. Бах — и случилось. Такие курьезы...
Словно в ответ ему полыхнула молния, да такая яркая и длинная, что она расчертила напополам все небо от моря до далеких гор и осветила на долю секунды лицо юноши, который тоже выбрался под проливной дождь. Плащ сразу намок, потому что был изрядно старый и дырявый, а ливень, напротив, — свежий и вездесущий.
Юноша вытащил из повозки сначала потертый коричневый чемодан, а потом небольшой черный футляр с музыкальным инструментом, и, сутулясь, направился вслед за толстяком.
В трактире было людно, но судя по тому, с каким предвкушающим тепло и ужин выражением лица кучер направился распрягать лошадей, место путешественникам все же сыскалось.
Дедушка Феодор уже успел зацепиться языком с каким-то низеньким чопорным господином. Эмиль был даже рад тому, что его на какое-то время оставят в покое. За три дня пути дед так успел ему надоесть, что Эмиль готов был сам купить ему выпивку, лишь бы побыть в своих мыслях, без необходимости отвечать на каверзные вопросы об Итте и не выслушивать советы и назидания в личных делах, да еще если ему приводили в пример Эрика.
Эмиль в который раз отметил удивительную способность деда находить общий язык с каждым встречным-поперечным, располагать к себе всякого, даже такого неприятного типа, брезгливо сторонившегося дедушкиной широкой жестикуляции.