Как-то Эмиль прочитал в одной книге, что детство заканчивается тогда, когда человек начинает думать о своем будущем.
Теперь, глядя на дом, Эмиль подумал, что вполне логично добавить: старость наступает тогда, когда человек думать о будущем перестает.
Когда родители впервые оставили братьев в Доме с Золотым Флюгером, отец сказал, прощаясь: «Приглядывай за братом, дружок. Эрик пошел в деда. Хуцпа у него в крови...»
Тогда Эмиль впервые осознал, что люди — заложники своей натуры, доставшейся им от предков. И понял, что отец совершенно определенно видит в нем, Эмиле, себя.
Чем старше Эмиль становился, тем больше понимал, что отец был прав.
Поначалу Эмиль взялся за флейту с радостью, но чем шире книги открывали ему мир, тем чаще он думал, что музыка — всего лишь звуковые колебания, при всем уважении к их эстетической сути. Одно из многого, чему ему было бы интересно научиться. Но далеко не все.
Никто вокруг него не думал о будущем. Все только о нем говорили, а жили так, словно у них было лишь прошлое и настоящее. Дед твердил о музыке, занимался с братьями, три шкуры с них драл потому, что постоянно вспоминал о тех счастливых временах, когда его пятнадцатилетний сын, Матис Травинский, поступил в Туон и порвал королевский зал первым же своим выступлением, а через три года, на выпускном, король Грегори и его еще юный сын Кавен аплодировали отцу стоя. Дед напоминал братьям, как много их отец занимался в юности, буквально жил одной только музыкой, совершенно сознательно не вспоминая, чем все закончилось. С этим недоразумением дед смириться не мог.
Эмилю всегда хотелось спросить: «А что дальше?» Если бы отец не встретил маму и не увлекся собирательством артефактов, какова была бы его дальнейшая жизнь? Играть придворным дамам? Жить от королевского праздника до королевской вечеринки? Выступать по кабакам и трактирам? Стать мальчиком для развлечения тех, кто понятия не имеет о музыкальной грамоте? За скромное жалование, деградируя во всех смыслах? У Эмиля было много вопросов к деду. Но задавать их он не решался, знал — ответов у деда нет. Только мечта, слепая и горячая, как и все мечты.
Эмиль догадывался: горячая мечта может спорить только с другой горячей мечтой. Эмилю пока нечего было выставить со своей стороны. Он ждал. Флейта была прекрасной подругой на этом этапе жизни.
Его собственное детство кончалось медленно, не враз.
Родители возвращались с подарками и невероятными историями, с вещами и рукописями Древнего мира, и тогда Эмиль был счастлив. Отец щедро, до коликов мозга, кормил ненасытную до знаний натуру сына. Мать спешила отдать как можно больше любви, впрок. Изводила себя чувством вины, скучала по мальчикам, но и подумать не могла отказаться ради них от увлекательной жизни собирателя. Ей не хотелось домашнего уюта. Она слишком много знала, чтобы спокойно варить обеды и стирать на речке белье. Эмиль все это видел и обо всем этом думал, но все же, пока родители были живы, он был ребенком. Пусть тихим, задумчивым, серьезным, но ребенком.
Когда родители пропали под обрушившейся породой в Роанской шахте, детство шагнуло в сторону от Эмиля, спряталось за большим зеленым креслом, в котором одним зимним днем уснула и не проснулась бабушка. У Эмиля больше не осталось союзников, с которыми он мог бы разделить ответственность за свою судьбу и судьбу брата. Дед запил. И запил бы куда страшнее, если бы не внуки и его мечта отправить их учиться в Туон.
Но даже тогда Эмиль еще оставался ребенком.
Сейчас, открывая калитку родного дома, Эмиль впервые понял, что когда-нибудь приведет в этот дом женщину. Пусть бы Итту, пусть бы ее. Каким она увидит Дом с Золотым Флюгером и что он сможет ей предложить? Сам того не заметив, он впервые подумал о своем будущем не вообще, а конкретно. И в тот миг, когда юноша об этом подумал, детство его, все еще прячущиеся где-то за бабушкиным креслом, вздохнуло и растаяло как легкое облако, на которое подул яростный ветер перемен.
Эмиль взялся за работу с таким рвением, будто хотел сам себе доказать право на личное счастье. Занять себя настоящим мужским делом, как можно меньше думая о своей влюбленности и как можно больше о молотке и гвоздях.
Он отыскал в кладовке отцовскую, порванную на локте рубашку, нашел в комоде бабушкину коробку с нитками и иголками и нашил на дыру заплатку. Сначала у него получилось криво. Эмиль спокойно отпорол заплатку и перешил хорошо. Рубашка оказалась ему впору.