Перед расставанием он успел сделать ей небольшой подарок. Не то чтобы подходящий для дня рождения, но ценный.
Из всей невеликой коллекции древних артефактов, что помещалась у Эмиля в нижнем ящике тумбочки, он взял с собой в Туон только логарифмическую линейку и компас. Линейка ему ни разу не пригодилась, а древний компас он любил.
Когда они с Иттой прощались, стоя на лестнице «Сестры Куки», Эмиль был так сбит с толку случившимся с ним в Таллигане магическим перемещением, что едва не забыл о компасе.
Просто удача, что когда они обнялись в последний раз, цепочка выпала, повиснув из нагрудного кармана его сюртука.
— Чуть не забыл! У меня же для тебя подарок... — Эмиль достал маленький, медный, с тонкой гравировкой на крышечке компас и вложил его Итте в руку. — Ему семьсот двадцать лет примерно. До сих пор работает. Представляешь? Пусть он будет у тебя. Я так хочу.
Итта опустила ресницы и принялась разглядывать компас.
У нее были красивые широкие, округлые плечи, как у придворных дам из книги о королевской династии. И если бы он позволил ей собрать волосы, то видел бы ее нежную белую шею без единой родинки и слегка оттопыренные ушки, а так ее прекрасное лицо обрамляли упавшие на грудь каштановые волосы. Свечи, горящие в трактире, заставляли их сиять янтарным светом. Душа Эмиля дрожала от нежности, от желания закопаться пальцами в этом янтаре, коснуться губами ее чистого, фарфорового лба, сжать руки на ее талии, плотной, живой, движущейся при каждом вдохе и выдохе. Она была слишком хороша для него. Слишком желанна...
С самой первой встречи, едва он ее увидел — особенную, высокую, статную, на удивление душевную, смешливую, готовую на любой подвиг, жадную до его рассказов, умную, идеальную, Эмиль понял, почему никогда не влюблялся. Ждал ее.
Итта все рассматривала компас, стрелка которого почему-то дрожала и никак не могла отыскать север. Эмиль заволновался, что девушка откажется от такого дорогого подарка, или хуже того — не поймет его ценности.
Но Итта все поняла. Она подняла восторженные глаза, улыбнулась и надела цепочку. Компас повис на ее шее, нырнул в ворот платья, в ложбинку между грудей.
— Он прекрасный! — Итта мягко взяла руку Эмиля в свою. — Большое спасибо, Эмиль! Теперь я всегда буду знать, в какой стороне твоя долина...
Глава 20. Четыре камрада
Жара пришла, как подкралась. День за днем становилось все жарче и жарче, и к началу июля запарило так, что воздух дрожал, травы сохли, а птицы прятались и пели лишь ночью. Но и ночи были жаркими.
Эмиль с дедом ходили голые по пояс и весь день обливались водой из колодца. Вечерами Эмиль отправлялся к морю. Пятнадцать минут быстрым шагом, и ныряешь в прохладу. Сначала доплывал до конца рыбацкой пристани. Выходило три версты. Каждый день увеличивал дистанцию, пока не добился шести.
А однажды принес с моря здоровенный камень и приспособил вместо гантелей. Поднимал по утрам, сначала в три подхода по десять, потом в пять по двадцать.
От всех этих упражнений он окреп в плечах, загорел и вырос еще на три сантиметра. Дед, наблюдающий за внуком уже без ухмылочки, сказал:
— Ешь больше каши, мой мальчик, и про рыбу не забывай. Иначе высушишь мышцы, а от этого никакой пользы. И еще. С завтрашнего дня берешься за флейту. Отдохнул уже. Пора.
На следующее утро Эмиль проснулся на липкой от жары простыне и услышал голоса.
«Неужто явился!» — Он испытал настоящееоблегчение и сам удивился, как ему, оказывается, не хватало Эрика.
Но надежда растаяла быстро. Голоса были чужие.
Эмиль выглянул в окно. Под яблоней, за летним обеденным столом сидели трое пожилых мужчин. Дед разливал из большой бутыли по рюмкам. На столе стояло блюдо с нарезанным окороком и зеленым луком.
«Начинается!» — подумал Эмиль, оделся, умылся и вышел в сад. Вид у него был недовольный.
— Эмилька! — возрадовался внуку дед. — Иди-ка, сядь!
Эмиль поздоровался и сел.
Костлявого, как сушеная рыба Гарта Плеша, ковыряющего пальцем в ухе, он сразу узнал. Дедов приятель бывал в доме Травинских не раз. Говорил только о плохом, много пил, по ночам ходил во сне, иной раз без подштанников. Любил петь, и что удивительно — пел отменно. Высоким тенором, изредко прерываемым кашлем.
— Ты гляди, какой тощий. — Гарт почмокал губами. — Не кормишь ты его, что ль?
— У моих вся еда идет в рост. Матис тоже такой в пятнадцать лет был, — рассматривая Эмиля так, точно глядел сквозь него, сказал Феодор. — Да ты сам помнишь.
— Помню-помню, — кивнул Гарт. — А второй-то твой где?
— Второй в столице гульбанит. Девица попалась, да и лютню выгулять. Дело известное.
— Во-о-от. Чует пацан. Этой вот чуйкой чует. — Гард постучал скрюченным пальцем себе по виску. — Оглянуться не успеет — голос сядет, хозяйство сморщится, душа опустеет, прям как моя рюмашка. Да, Ретви?