— Откупиться, видно, думает, — ухмыльнулся товарищ Розентуль. — Только, чтобы откупаться от сильнейшего, надо быть хотя бы просто сильным. А с дичи откупа не берут — дичь свежуют.
— Что же делать? — спросил Эмиль через головы сидящих у стола. — Что конкретно вы предлагаете?
Товарищ Розентуль зацепил Эмиля внимательным взглядом. Наверное, он должен был узнать юного Травинского, но не показал этого ни единым движением лица. Стало быть, не узнал.
— Думать надо, товарищи. Думать, — ответил товарищ Розентуль и прямо Эмилю, и одновременно всем сразу. — Думать и понимать! Слово такое есть древнее, «республика», означает: «дело народное». Собрались всем народом, посоветовались, как оно должно быть, решили и постановили: быть по сему. И так будет, как постановили. И только так будет, как постановили. А наоборот — не будет.
— А король как же? — раздался из-под плотного капюшона строгий, недавно сломавшийся голос сидевшего вполоборота к Эмилю студента.
Товарищ Розентуль развел руками:
— А что король? При чем тут король? Если ты король, и ты против того, что решил твой народ — тогда зачем ты вообще нужен? — Этот вопрос товарищ Розентуль буквально прошептал. — А если не против, а за — тогда делай то, что решил народ. Руководи, помогай, выполняй. Будь королем, а не циркачом!
Вечером Эмиль спросил у Эрика по поводу товарища Розентуля, не особо рассчитывая, что брат в курсе. Но Эрик сразу отложил приключенческий роман и спустил ноги с кровати на пол.
— Лысый такой, с разговорчиками? С книжками? Держись от него подальше.
И, заметив на тумбочке брата книгу, взятую со стола товарища Розентуля, за авторством некоего Тпаюне, «О совместном чувствовании», забрал ее и сунул себе под матрац.
— Лучше пусть подо мной будет. Я уже и так накосячил порядочно, мне это «совместное чувствование» — тьфу. А тебе лучше не портить личное дело. Ты умный, должен далеко пойти.
Эмиль, конечно, книгу из-под матраца извлек и спрятал в своих вещах, но слова Эрика его слегка отрезвили. И на следующих танцульках, куда Эмиля как бы между прочим позвал малознакомый второкурсник, вновь увидел кружок около товарища Розентуля.
На этот раз публика вокруг него собралась повзрослее. Говорил Розентуль вновь о короле Кавене, а именно, о его склонности к поэзии. Стелил явно мягче, чем в прошлый раз. Но рассуждал в ключе скептическом и даже, пожалуй, саркастическом. Объяснял, что для управления королевством нужны образованные люди с навыками совсем иного рода, нежели склонность к кутежам и искусству. Пару историй скабрезных добавил. В общем, из амплуа пророка потихоньку переместился в шкуру театрального конферансье.
Тогда Эмиль и решил, что для него это слишком в лоб. Тонким интеллектуальным чутьем уклонился от следующей встречи и больше торговца не видел.
До того самого неожиданного опознания спящего тела товарища Розентуля на столе в «Золотой антилопе», и выяснения новых подробностей его провокаторской деятельности.
Теперь этот умелец вешать лапшу на уши сидел за его, Эмиля, столом. Та же светлая рубашка, красные подтяжки, даже бабочка в горошек и ухмылка чуть набок, точно он весь мир вертел, и не на пальце.
Эмиль сглотнул.
— Дед, а почему самогон с утра? Есть и чай, и кофе.
— Не начинай, малыш. Веди себя вежливо. Гости издалека. По делу. Мы потолкуем, а ты метнись к Воржухе. Они вчера барашка зарезали. Купи у них кусок побольше, не скупись. Зажарим. Есть повод.
Пока гости отсыпались с дороги, Эмиль кормил-поил усталых лошадей, мариновал мясо, мелко резал лук, носил из погреба квашеную капусту и потихоньку закипал накопленной энергией борьбы за правду.
Дед как ни в чем не бывало читал под яблоней. Муслякал страницы, торопился, даже трубку бросил курить.
— Хочу успеть дочитать роман. Новенький. В Алъере купил, — сказал он Эмилю. — Ты уж похлопочи пока. Зря, что ли...
Дед осекся, утер усы ладонью, закинул ногу на ногу и снова уставился в книгу. Эмиль уловил его волнение. Но спрашивать ничего не стал.
Все выяснилось под вечер, когда Гарт Плеш, Ретви Таблоский и товарищ Розентуль, наконец, проспались и собрались за столом. Они сами налили себе самогону, Эмиль подал жареное мясо, а дед все читал.
— Перед смертью не начитаешься, Фео. — Гарт Плеш сгреб рюмашку скрюченной артритом рукой и закинул в рот, обнажив два последних желтых зуба. — Нет больше толковых книг, не пишут. Да и незачем мне. Отгремели годы золотые... А это вот все — к ведьмовой матери. Шоб корючилась! – Он закашлялся и сплюнул в траву.
Феодор Травинский не отвечал, пока не перевернул последнюю страницу, не отложил книгу и не взялся за рюмку.