Ему не остановить стариков, это было ясно. Надежда на то, что они — не выброшенный на обочину жизни хлам, и могут еще принести пользу, вскружила им головы сильнее самогона. Они сопляка не послушают. Старые дураки!
И Эрика ему не отыскать. Можно поехать в столицу, но есть шанс разминуться. Выйдет глупо! Какая пьяная ведьма дернула Эрика остаться? Секс? Бравада? Сукин сын! Эгоист. Лез к Итте. Лез. Наизнанку выворачивался. Ради чего? Чтобы разменять свою девственность с бесстыжей Ричкой?! Накормить свои тупые амбиции?! Где его теперь искать, если война? Глупо ждать, что брат будет отсиживаться по кабакам, когда появится реальный повод ввязаться в переделку... Вот ведьма! Эрик точно попрет на войну! И думать не станет, ни секунды!
А он? Он сам? Трус? Конечно! Еще какой! Отпустил ее, отпустил. Преданно смотревшую ему в глаза. В концертном зале, в том проклятом бассейне дерьма, на столичном мосту, у мистического Таллигана, всюду преданно смотревшую... А в последний момент, на лестнице «Сестры Куки». Когда сам Свет всемогущий велел... Он отпустил ее, отправил за тридевять земель, прямиком к границе...
И, что самое постыдное, даже не поцеловал, не протянул руку к ее щеке. Итта была его... Самая прекрасная, волшебная девушка. Потомок древнего рода... Его любовь. Только руку протяни. Он не протянул. Уехал за дедом, как баран. В горле у Эмиля першило.
Итта уникальна. Да если морригане доберутся до нее, съедят заживо, как чашу магической энергии. Как ели в старину представителей других древних народов, веря, что их кровь дарует им силу.
А он, Эмиль, смалодушничал, струсил. Тогда, на дне рождения. Когда ведьмов Эричек ни на шаг от нее не отходил, стоял рядом, сидел рядом, плавал рядом, а он, Эмиль, задыхался от ревности. Тогда он успел разглядеть ее жабры. Нежные волны из кожи, прямо на глазах сомкнувшиеся у нее за ушами в тонкие ниточки. Он был потрясен, выбит из привычной ему логики мироздания. Не смотрел на нее, не знал, что думать. Да нет. Он думал. Всякую чушь! А что, если она не человек? Нечисть? Нечисть — значит, «не чистая». Она! Добрая девочка, рисующая яркие картины, идущая на помощь любому. Малодушный чистоплюй. Пошел на попятную. Хотя мог бы просто спросить. Просто подойти, отогнать Эрика, взять за руку, отвести в сторону и спросить: «Итта, почему у тебя жабры?» Или лучше не так. Просто сказать: «Итта. Я в тебя влюблен». Он ничего не сделал. Сам рассердился, что она благоволила к Эрику, что держит свои жабры в секрете. Дурак! Как еще она должна была поступить? Если даже его поджилки дрогнули. Да ей ни в коем случае нельзя никому раскрывать свою тайну. Так легкомысленно долго находиться под водой при всех. Он, Эмиль, глаз с нее не спускал. Три раза заныривал, но так и не смог до нее добраться. Видел только ее тень далеко внизу. Решил, что девушка утонула. Запаниковал. А потом она вынырнула, и он увидел жабры. И помчался в библиотеку. Искать. Пять дней выедал глазами энциклопедию, видел кошмары. Пока не нашел. Выдержку, короткую, скудную. Про древний народ иттиитов. «Этническая группа водных человекоподобных, ассимилировалась ок.700 – 800 лет назад, на вскрытиях встречаются тела особей с гетероморфными атавизмами».
И ничего больше про ее пленительный гетероморфизм, что снился ему, заставляя просыпаться в поту и возбуждении. Папенькин сынок! Книжный червь! Он ее не достоин! Мысли лезли и лезли со всех сторон как муравьи. Упрямо упираясь в одну главную — в мысль о войне и своей никчемности...
— Что-то мальчик наш совсем пригорюнился, — ослабив на шее бант, сказал Розентуль. Глаза его, подслеповатые и водянистые, щурились. — Не стоит так переживать за деда, молодой человек. Историю делают смелые!
И тогда Эмиль почувствовал гнев. Гнев упал на него откуда-то сверху. С мягкого вечернего неба, с кудрявой кроны белого налива. Такой мощный, безудержный гнев, готовый крушить и ломать все подряд. Единственный выход из его беспомощного положения. Эмиль ухватился за него, как за руку судьбы, поданную ему в момент, когда он уже на все свои два метра погряз в болоте отравленных мыслей.
Он вскочил, налетел на старика, вцепился ему в подтяжки. Холодным, буквально ледяным тоном, в котором слышались и презрение, и лютая злость, прошипел:
— Вы слишком много на себя берете, господин!
Эмиля тотчас грубо оттащили от Розентуля. Силой затолкали на место.
— Сбрендил, молодой?! Самогон пошел прямиком в мошонку?! — проговорил Ретви, обалдевший от неожиданной перемены, случившейся с тихим мальчиком.
— Могу повторить! — Кровь хлынула Эмилю в лицо. — Этот ваш товарищ слишком много на себя берет! Ему. Здесь. Не место.
— Эмиль Травинский! — грозно перебил внука дед. — Не будь ты из тех, кто сто раз подумает перед тем, как что-то сказать, тотчас получил бы по щам. А так, я жду объяснений!