Он по привычке застелил кровать. Защелкнул замки на флейте. Вскинул рюкзак на плечо и вышел из дома, прихватив со стола в гостиной отцовский арбалет и болты.
Выходя из дома, Эмиль ударился плечом об косяк. Выругался, в сердцах хлопнул дверью. Нашли сторожа! Перебьются!
На дворе стояла теплая июльская ночь, полная птичьих песен и сладких цветочных запахов. Слышалась пьяная военная баллада.
Эмиль вышел за калитку и пошел по дороге. В сторону Гавани. Там он рассчитывал купить лошадь, чтобы скакать в Озерье. Скакать так быстро, чтобы успеть за десять дней. А значит, к ее дню рождения...
В самую черную минуту ночи, излившие друг другу все грехи и чаяния, а потому притихшие, отрешенные и даже отчужденные, старики вывели из стойла отдохнувших лошадей. Взнуздали, прошествовали через главные ворота, каждый со своим скарбом, мечом и тихой надеждой умереть или вернуться героем.
Бросив в саду все недоеденное воронам и сверебам, Феодор Травинский вышел за ворота и оглянулся. Дом смотрел на него темными окнами, точно живой. Ему было тридцать лет. Феодор сам его строил. Все, что привез с Роанской войны, вложил в эту красоту. Два этажа, черепичная крыша и круглая башенка с позолоченным флюгером — гербом музыкального факультета Туона. Просто как в сказке.
Дед кивнул дому, взобрался на коня, и четыре всадника вереницей тронулись по дороге к южной границе Северного королевства. Через Купеческую Гавань, вестимо. О подругах никак нельзя было забывать.
Когда последний хутор остался позади, и старики въехали в Хвойный лес, Гарт Плеш затянул песню, ее подхватил Ретви Таблоский, а потом и Феодор Травинский вступил, осторожным, вкрадчивым басом, быстро набравшим силу и глубину. Розентуль мурлыкал тихо, почти про себя. Петь он не умел.
Служили два камрада
На южной стороне.
Камрад, услышав: «Надо»,
Другой, услышав: «Надо»,
Очнулись на войне.
Летают злые стрелы,
Смерть косит там и тут.
Тебя ль, камрад, на э-этот,
Меня ль, камрад на э-этот,
На этот раз убьют.
И вдруг стрела вонзилась
Камраду прямо в грудь.
Камрад услышал: «Надо!»
И вновь услышал: «Надо!»
Пришла пора вздремнуть...
Зовет камрад камрада:
«Дружище, руку дай!» –
«Ну нет, старик, не на-адо,
Увы, старик, не на-адо,
Лежи да помирай.
Поручкались не раз мы,
Пока живой ты был.
А нынче, раз ты мертвый,
Совсем, дружище, мертвый,
Не трать напрасно сил.
Нельзя хватать за руку
Того, кто за порог
Ступил, отринув муку,
Ушел, отринув муку,
Кто выстоять не смог.
Всегда служили вместе,
Приятель, мы с тобой.
Теперь, прости, дружище,
Ты спишь, где ветер свищет
На стороне другой...
На стороне другой...»
Глава 21. Самый удачливый в мире перень
Юноша спал как забегавшийся ребенок — лицом в подушку, причмокивая пухлыми губами. Словно бы пил, и не бренди, которое он хлестал весь вечер как не в себя, а чистую родниковую воду или даже молоко.
Время от времени юноша шарил по постели, искал женщину, а найдя ее руку, успокаивался и снова спал мирно.
Мадам Виола разглядывала его и думала, как несправедливо часто мужчинам достаются хорошие волосы. Всю жизнь, с самой юности, едва она девчонкой попала в заведение, и по сей день, когда стала доступной только для толстых кошельков, каждое утро ей приходилось бегать с горячими щипцами от плиты к зеркалу, завивать жиденькие прядочки в локоны, превращать их в достойную столичной дамы прическу. Сколько мороки... Обожженных пальцев, сгоревших волос...
А этот, ну просто баран. Лохматый баран, юный и бесстыжий. Чем-то неуловимо похожий на Реда, хоть тот и был жгучий брюнет. Ред так же широко раскидывал по кровати руки и ноги, так же по-детски сопел во сне и так же вскидывался, когда ему снилась драка.
И зачем только мир плодит их — красивых, горячих мальчиков, упивающихся бравадой, ищущих подвига, мечтателей без царя в голове.
Как жадно заигрывают они с судьбой! Лезут на рожон, упиваются своим безрассудством. Большинство из них не успевают дожить до первых седин, не успевают взять на руки свое дитя. Она многих знала... Но скучала только по Реду. Он ее любил. Обещал жениться, сулил двухэтажный дом у озера и дюжину славных детей. Плел так искренне, что она слушала его с умилением, чуть приоткрыв алый ротик и прижимаясь к его горячей – она помнила это тепло – груди. Она была молода, глупа и прелестна, а потому думала: «Дюжина детей. Какая обуза! Мне и одного-то не надобно».