А потом Реда убили. По версии полиции, закололи в пьянке за дерзость. По слухам, дошедшим до нее через общих знакомых, — на дуэли с каким-то высокопоставленным господином. Какая разница? Он был, а потом его не стало. Красивый, добрый юноша, не хуже этого. Вот только этому сегодня свезло.
Она успела утащить пьяного музыканта из зала «Три Олли», вывести через кладовку черной лестницей, спрятать у себя, свалить на кровать и уговорить заткнуться, сидеть тихо, как рыба, пока полицаи прочесывают заведение, разыскивая «Пастушку».
Мальчика прозвали «Пастушкой» за известную пьесу «Пастушка и рыцарь», которую, по слухам, он исполнил при короле, и в которой сыграл роль соблазненной пастушки.
Болтали, мол, парень сорвал с короля шляпу, за что загремел в Арочку и получил запрет на публичные выступления до конца лета.
Но не внял. А продолжал играть на лютне по всяким заведениям за монету или выпивку.
Музыканта видели то в одном кабаке, то в другом.
Король гонял полицаев ловить наглеца. И каждый раз мальчик ускользал целым и невредимым. Исчезал, как сквозь пальцы.
Этим вечером он появился в «Три Олли». Пел публике.
Сплошь похабные песни. И это был бы небольшой грех. Тем более, что пел мальчик вдохновенно, с огоньком. Но кроме похабных песен, он пел памфлеты про короля. Тонкий стеб без злобы, но с расчетом залезть королю в исподнее. А это уже тянуло на Арочку.
День был воскресный, оживленный. Какой-то заезжий усатый кутила поднес музыканту монету и поставил поллитрушку бренди со словами: «Бросай политику, парень. Давай про любовь. Тут как-никак дамы».
Пастушка на удивление послушно кивнул, выпил и спел неизвестную песню про любовь, разбитое сердце и про женские чары, сводящие с ума несчастных юношей. Ей показалось, что мальчик поет про себя, так больно звучала песня, и так грустны и чисты стали лукавые глаза музыканта. В полутьме борделя ей показалось, что он смотрит мимо всех, что, позабыв о публике, ведет разговор с кем-то другим, невидимым. У нее мурашки по коже побежали от этой песни. Она вспомнила Реда и взяла себе рюмочку бренди.
Пьющие в обнимку с красотками мужчины вздохнули в светлой печали, и опытные дамы, улучив подходящий момент, потянули кавалеров по номерам. Пастушка бросил лютню, оставшись пить с усатым кутилой. А когда оба уже начали клевать носом, в коридоре загремели сапоги, и Мэя, в тот вечер принимавшая гостей у входа, специально громким веселым голосом воскликнула:
— Проходите, господин капитан! Всем вашим ребятам найдутся девочки по вкусу.
Она сразу сообразила, по чью душу явился капитан полиции.
Усатый кутила уже дрых прямо на бархатном диване. А мальчик все что-то говорил, шутил. Язык его заплетался.
То ли сыграла свою роль проникновенная песня, то ли желание насолить полицаям, от которых чаевых днем с огнем не дождешься, но она резво подобрала юбки, вытащила мальчика из-за стола, схватила лютню, взвалила пьяного музыканта на плечо и потащила к себе. Там заперла, а сама вернулась в зал юлить и кокетничать с представителями власти, предлагать им девочек и выпивку.
Когда двоих удалось устроить по номерам, а двое отчалили восвояси, она вернулась к себе, где нашла мальчика спящим на ее кровати. Сняла с него стоптанные ботинки, стянула грязные штаны, а сама легла рядом в одежде, караулить его, чтобы не сбежал и не начудил еще чего.
Смотрела на него, думала, и, конечно, уснула.
Проснулась она оттого, что Пастушка гладил ее по лицу. Не лез ей под подол, не хватал за грудь, как обычно поступали клиенты, а гладил нежно, как молодую любовницу.
От него пахло алкоголем и вольным ветром. И поцелуи его были как поцелуи летнего ветра — горячие, ласковые. Он бережно и неспешно ее раздел. А справившись со всеми завязками и крючками, прижал к себе и овладел ею с такой душой и усердием, будто от его старания зависела его жизнь.
Потом мальчик упал рядом и тотчас уснул снова.
Только с солнечными лучами мадам Виола смогла рассмотреть Пастушку как следует.
Мальчик был гораздо моложе, чем казался в полумраке зала и в сумраке ее шелковых простыней. Длинный, худой, белокожий. С веснушками и курносым носом, который он забавно морщил во сне.
Она удивилась. Сколько ему лет? Семнадцать? Восемнадцать? Трудно было представить, что такой безусый юноша наделал бурю в столице и сумел доставить ей давно забытое ощущение искренней нежности. Она расстегнула его рубашку и погладила по белой груди, бархатной коже, на которой успела вырасти только первая дорожка жестких волос, бегущих от пупка под покрывало.