Он издал звук, похожий на звук рояля, если кто пьяный ударял по корпусу кружкой. Потом потянулся. Тело вытянулось в струну, мышцы вздулись на миг, губы дрогнули, глаза раскрылись, округлились.
Кареглазый мальчик резко сел, прикрывая пах простыней. Он смотрел на нее так, что она сразу поняла — он ничегошеньки не помнит.
Впрочем, ему хватило пару вздохов, чтобы сонное, растерянное выражение лица стало задорным.
Он скользнул взглядом по ее плечам и уперся в ложбинку между больших грудей, поднял брови и улыбнулся довольно, даже ехидно.
— Приве-е-ет!
— Доброе утро, красавчик!
— А я точно проснулся?
— Тебе виднее.
Она подала ему воды. Он выпил кувшин до дна, тряхнул кудрявыми волосами, как кудлатый пес и тут спохватился:
— Лютня! Где моя лютня?!
— Здесь! Ишь, испугался. Пугался бы лучше королевской тюрьмы. Попадись лютня полицаям на глаза, тебя бы нашли. А так, нет лютни — нет музыканта.
— Разве вчера была облава?
— Не помнишь? Немудрено. Напился ты изрядно.
— Не больше обычного, — ухмыльнулся мальчик. — Спасибо, что приютила меня в своей кровати.
— Ты был ласков. Так что я не в накладе.
— Ого! Я уже успел? — Он задумался, безрезультатно силясь вспомнить ночь. Потом хмыкнул, весело пожал плечами. — Обычно во сне я ласков только наполовину. Но зато поутру на все сто. — Он призывно провел рукой по ее плечу, потом по губам. Откинул с ее богатого тела покрывало и потянул женщину на себя.
— Сколько тебе лет, Пастушка? — осторожно спросила она.
— Пятнадцать, — с вызовом улыбнулся мальчик. — Это что-то меняет?
«Я к ней в постель не лез! — пробираясь по городу, обходя всех полицаев и встречных людей в форме, объяснял своей совести Эрик. — Она сама меня в нее уложила. Не мог же я уйти, не расплатившись. Джентльмен я или наплевано?»
«Ты вчера снова накидался, — возражала безжалостная совесть. — Как свинья! И ты совсем не был против. Твои девяносто килограммов ни одной, даже крупной женщине, против твоей воли на кровать не уложить. И ночью сам к ней полез. Захотел попробовать опытную, зрелую. Захотел удивить ее своим обаянием, проверить свой дар в высшем эшелоне жриц любви. Сознайся. Большой роскошный зад, пышная грудь, мягкий живот, запах розовой воды и эти кудрявые складочки между ног. Твоему дружку непременно надо было там побывать. И ты еще к ней вернешься. Повторение — мать учения... Просто не ври себе. Скажи как есть».
Он осторожно пересек главную улицу города, свернул под знакомую арку, лютня приятно оттягивала плечо. В одной подворотне ему улыбнулась встречная дама, в другой обругала старушка, которую он едва не сбил с ног. Эрик весело извинился и продолжил привычный путь закоулками на окраину города. Прошел через квартал богатых домов и начал подниматься на гору Спасения. Почти достигнув вершины, споткнулся на ступеньке на собственном шнурке, чуть нос не расквасил, ободрал руку и выругался. Разобравшись с ботинком, который уже неделю как просил есть, постоял, щурясь против света на утренний Алъерь.
Было начало июля. Стояла жара, долгая, липкая. Душный город только под утро мог отдышаться, когда легкая, короткая прохлада ложилась росой на крыши.
Лестница, по которой поднялся Эрик, каскадом потертых ступенек извивалась и терялась далеко внизу, среди кустов шиповника. А он был наверху. Алъерь лежал перед ним, как на блюде.
Утренняя дымка стелилась по горизонту, пряча в розовом мареве сверкающую Аагу. От нее до самого подножия горы Спасения раскинулся причудливый лабиринт башенок и черепичных крыш. Трубы, большие и маленькие, толстые и короткие, некоторые с чугунными заглушками, отбрасывали длинные запутанные тени. Окна верхних этажей были распахнуты, занавески парусами реяли от сквозняков. На балконах сушилось белье, стояли стулья и столы, кадки с цветами. Спали коты, почитающие жару за благо.
Он постоял, удивленный тем, что за полтора месяца успел исходить этот город вдоль и поперек, перезнакомиться, перебрататься и подраться с большинством местных знаменитостей, посидеть на самых высоких крышах и надуть полицаев не раз и не два. Он утер с лица пот и сам себе ухмыльнулся. Неплохо все складывается. Если уж рассудить.
Городская больница святой Теломеразы, словно небольшой замок с множеством корпусов и флигелей, располагался на вершине холма. Эрик обошел главное здание со стороны сада. Здесь был черный ход, ведущий в крыло, где жили работники и практиканты. Черный ход на ночь запирали на ключ, но Эрик знал, что окно на лестничной площадке открыто, а влезть в него по яблоне для такого ловкого парнишки, как он — раз плюнуть.