— Да не волнуйся ты так, Эричек. Первый раз всегда такое у мальчиков. У меня есть средство. Но на будущее...
— Прости... я постараюсь. Еще разок?
— И не один!
Она сняла с его плеч болтающуюся рубашку. Потом усадила на кровать и забралась на него, дала ему возможность истрогать ее всю. Измять, исцеловать грудь. Она гладила его густые кудрявые волосы под самыми корнями и млела от его нетерпеливых жадных рук.
Потом он снова подгреб ее под себя. Вселенные договорились. Теперь он мог с наслаждением вылюбить ее, пока она сама не завыла от удовольствия и не воткнула ноготочки ему в спину так больно, что Эрик возликовал.
Он переспал с ней четыре раза. И на четвертом она сказала:
— Жаль, если ты завтра уедешь. Мне нравится заниматься с тобой любовью. Ты страстный и нежный. Может, останешься?
Он лежал на полу, на стянутом вниз маленьком матраце, а она сидела на нем.
«Мне нравится заниматься с тобой любовью!»
Это была лучшая похвала, которую он когда-либо слышал. Его триумф как любовника не шел ни в какое сравнение с удачным выступлением на концерте, и уж точно рядом не стоял с успехом его поэтических опусов.
Он был на седьмом небе.
Там, в душе, что-то динькало и ухало. А в паху томился и рвался наружу миллион несовершенных еще актов любви.
Он остался. Сгонял в «Куку» за вещами и сказал Эмилю, что задержится.
«Дела появились, сам понимаешь!» — Эрик старался сиять как можно красноречивее. Чтобы Эмиль понял.
Но Эмиль не пошел у него на поводу и сделал вид, что не понял. Просто попросил назидательно: «Возвращайся только поскорее. Знаешь же, что дед будет волноваться».
Подумаешь! Ну и пусть завидует молча. Ему-то, бедному, еще долго терпеть и мучиться. Итта — крепкий орешек.
Больничной кельи Эрику было мало. Все равно что заниматься любовью в тесной клетке. Тогда он придумал виртуозную штуку. Нашел выход на крышу больницы. Вскрыл замок крошечной отверткой, которая всегда хранилась у него в лютне. И во время жарких ночей они с Ричкой стали устраиваться на теплой черепице, прямо под звездами.
Никак иначе, как волею остроумной удачи, не встретиться бы таким азартным любителям плотской любви, как Ричка и Эрик. Они перепробовали все позы. Все варианты. А когда падали в изнеможении, то лежали на крыше. Выше них была только стража на королевской башне. Они продолжали говорить о сексе. Он рассказывал ей о том, какая она красивая, читал стихи, держа свою руку у нее между ног, на рыжих влажных колечках. Она слушала, положив ладошку ему на член, отчего тот быстро приходил в готовность начать игру заново.
Эта игра была по сердцу им обоим.
Прошла неделя, потом еще одна, Эрик покорял столицу со скоростью оборота его молодых гормонов, то есть стремительно. Ричка работала полный день, ухаживала за больными. Она познакомилась со всем медицинским персоналом. Но Эрику всегда была рада и даже пробовала возмущаться, что он часто пропадает на день или два.
«Подумаешь, — улыбался Эрик и целовал ее в шею. — Два дня — ерунда! Главное, что я всегда возвращаюсь!»
Он доел бутерброд, в самых приятных чувствах смакуя свой удачный заход в бордель.
«Мадам, м-м-м... женщина совсем особого сорта. Все в ней большое, зрелое, загадочное, чужое. Такие формы! Крепкая плоть! Уж любовников-то у нее хватает. Могла бы и выгнать меня взашей. Но, видать, я пришелся ей по вкусу — юный, талантливый, красивый. Да. Понравился. Как она меня целовала! Не как Ричка — горячо, коротко, спеша спуститься ниже. Не с животным нетерпением. Иначе. Медленно, властно, смакуя мое юное тело, вдыхая запах моей кожи... А что она выделывала, оказавшись внизу... О! Развратная дева любви! Высший класс!»
Эрик закрыл глаза, вспоминая, как буквально час назад тонул в мягких объятиях взрослой женщины.
И в этих грезах уснул.
Ему приснился странный, яркий и удивительно ясный сон. Из таких, которые врезаются в память намертво, сидят там годами и вспоминаются в самые глупые моменты или тогда, когда ты нечаянно принимаешь в кровати точно такую же позу, как во время злополучного сна.
Несколько дней назад он попал на представление уличного театра. Обычный скучный спектакль из тех, что устраивают храмы Солнца для заблудших во тьме. Смотрела спектакль всего-то дюжина человек. На сцене голосил плюгавый старичок в белой тоге, ему подыгрывали девушки в балахонах до пола. Читали нотации для идиотов, время от времени трубя в загнутые рожки. Речь шла о смирении и трудолюбии. Эрик постоял, сначала негромко подтрунивая над представлением, а потом выкрикнул:
— Снимите с актрис страхолюдские балахоны! Заработаете не в пример этой скукоте!
На него недовольно оглянулась какая-то почтенная дама, и Эрик, еще раз хохотнув, поспешил убраться.