Пеленка
Новорожденный плотно запеленат в белоснежную простынку. Медсестра в роддоме потуже затянула ткань, чтобы малыш, привыкший к теплой материнской утробе, не испугался внезапного безграничного пространства. Человек, который только что научился дышать легкими. Человек, который не понимает, кто он, где он и что только что началось. Беспомощное создание, гораздо слабее птенца или щенка, самый младший из всех зверей.
Бледная от большой кровопотери женщина смотрит на плачущего ребенка. Она неловко принимает запеленатый кулек. Человек, который пока не понимает, как остановить этот плач. Человек, только что испытавший невероятную боль.
Вдруг младенец перестает плакать. Вероятно, он почувствовал родной запах. А может, потому что эти двое все еще связаны. Черные глаза ребенка, которые пока не различают предметов, обращены к лицу женщины – откуда слышится голос. Эти двое еще не поняли, что только что началось, но между ними существует крепкая связь. В тишине, где пахнет кровью. Между их телами – лишь белая пеленка.
Распашонка
Мне рассказывали, что мамин первый ребенок умер спустя два часа после рождения.
Это была девочка с белым, как лунный рисовый пирожок, лицом. Она родилась недоношенной, всего семи месяцев, и была очень маленькой, но у нее были ясные глазки, тоненький носик и ротик – чудесная девочка. Мама говорила, что никогда не забудет, как дочка смотрела на нее своими черными глазками.
Родители тогда жили в доме на отшибе в деревне, куда папу распределили учителем в начальную школу. До родов было еще далеко, поэтому мама оказалась совершенно не готова, когда однажды утром у нее неожиданно отошли воды. Поблизости никого не было. Единственный телефон в округе находился в магазине напротив остановки, в двадцати минутах езды. До возвращения папы с работы оставалось еще шесть часов.
Была ранняя зима, первые заморозки. Мама, которой тогда было двадцать два года, кое-как дотащилась до кухни, вскипятила воду и продезинфицировала ножницы – она где-то слышала, что так надо. Порывшись в коробке с шитьем, она нашла отрез белой ткани, которой как раз хватило на распашонку. Мама шила, превозмогая схватки и плача от страха. Закончив с распашонкой, она расстелила простыню, чтобы использовать ее как пеленку, и стала ждать, претерпевая все усиливающуюся боль.
Наконец она родила. Сама перерезала пуповину. Одела крошечное окровавленное тельце в только что сшитую распашонку. «Умоляю, не умирай», – снова и снова шептала она, гладя тихонько пищащую малышку, которая была не больше ладони в длину. Ее глазки поначалу были плотно закрыты, но спустя примерно час она вдруг разомкнула веки. Встретившись с ней взглядом, мама снова прошептала: «Умоляю, не умирай». Через час девочка издала последний вздох. Мама прижала ее к груди и легла, ощущая, как остывает ее тело. Слез больше не было.
Лунный рисовый пирожок
Прошлой весной меня спросили: «Что такого произошло в вашем детстве, из-за чего вы стали так печальны?» Это было во время интервью на радио.
В этот момент я вдруг вспомнила про смерть маленькой сестры. Я выросла на этой истории. Самая беззащитная из всех детенышей, прекрасная и белая, как лунный рисовый пирожок, девочка. Из ее смерти родилась я.
Мне всегда было интересно, как это – «белая, как лунный рисовый пирожок», и в шесть лет мне удалось удовлетворить свое любопытство. Мы тогда готовили разные сладости к празднику. Из белоснежного рисового теста я лепила аккуратные полумесяцы – невероятно прекрасные, словно из другого мира. Но после обработки паром их цвет и текстура менялись, и они совершенно теряли вид. Блестящие от ароматного кунжутного масла, небрежно посыпанные сосновыми иголками, эти пирожки были вкусными, но слишком приземленными по сравнению с полуфабрикатами.
Наверно, мама тогда сравнивала личико погибшей малышки с только что вылепленными полумесяцами, до обработки паром. Оно было таким чистым. Мысли об этом мешали дышать, словно грудь сдавило железом.