Но тогда в студии я не стала об этом рассказывать. Вместо этого я вспомнила собаку, которая была у меня в детстве. Пэкку – умнейший пес, в котором текла кровь породы чиндо, умер зимой, когда мне было пять. Сохранилась черно-белая фотография, где мы с ним мило обнимаемся, но, как ни странно, я совершенно не помню его живым. Единственное, что осталось в моей памяти, – утро его смерти. Белая шерсть, черные глаза и все еще влажный нос. С того дня я не люблю собак. Теперь я ни за что не протяну руку, чтобы потрепать какого-нибудь пса по спине или холке.
Туман
Почему в этом незнакомом городе меня так часто посещают старые воспоминания?
Здесь я почти ничего не понимаю из того, что говорят люди, случайно задевшие меня плечом на улице, мне незнакомы многие слова на вывесках. Иногда я ощущаю себя заключенной в тюрьму, а порой представляю, будто я – это огромный остров, плывущий сквозь толпу. Кажется, что отголоски прошлого, неотделимый от них родной язык – все опечатано внутри меня. Чем жестче изоляция, тем ярче воспоминания. Давление невыносимо. Как будто прошлым летом я сбежала не в город на другом конце света, а в центр своего внутреннего «я».
Сейчас этот город окутан утренним туманом. Граница между небом и землей стерлась. Из моего окна видны лишь темно-коричневые очертания двух тополей, растущих метрах в пяти от дома, все остальное белым-бело. Хотя можно ли назвать белым это движение великой воды, которая безмолвно колышется между нашим и иным миром, удерживая каждую ледяную частицу черной влажной тьмы?
Помню, давным-давно выдалось у меня такое утро на острове. Мы шли по каменистой дорожке у моря. Все вокруг казалось необыкновенным. Сосны, сквозь ветви которых виднелось море. Крутые пепельные скалы. Затылки моих спутников, наблюдавших за покачивающимся под туманом черным морем, которое выглядело в тот день особенно холодным. Но когда я прошла тем же маршрутом на следующий день, я удивилась, насколько обыденным оказался пейзаж вокруг. То, что мне казалось таинственной топью, на самом деле оказалось высохшей пыльной лужей. Вчерашние неземные сосны росли за колючей проволокой. Темно-синее море было неподвижным, как на открытке. Все будто затаило дыхание. Затаило дыхание в ожидании нового тумана.
А что делают городские призраки во время туманного рассвета? Отправляются на молчаливую прогулку в долгожданном тумане? Беседуют на незнакомом мне языке сквозь частицы воды, от которых даже голос становится белым? Безмолвно общаются кивком или поворотом головы?
Белый город
Этот город я увидела в фильме, снятом с американского военного самолета весной 1945 года. Кино показывали на втором этаже мемориального музея в восточной части города. Титры сообщали, что за полгода с октября 1944-го было разрушено 95 процентов всех строений. Это единственный европейский город, которому удалось восстать против нацистов и в сентябре 1944 года изгнать немецких захватчиков, поэтому Гитлер распорядился его показательно жестоко уничтожить.
В начале фильма при взгляде на крупный план казалось, что город покрыт снегом, а на снегу и ледяных участках как будто пятна от сажи. Самолет снижался, и зрителю открывалась настоящая картина: это не были покрытые копотью снег и лед. Все постройки были разрушены. Над белыми каменными обломками тянулись бесконечные черные следы от пожаров.
В тот день по дороге домой я вышла из автобуса в парке, на территории которого находился старый замок. Прогулявшись по аллеям парка, я наткнулась на здание, где когда-то была больница. Она была разрушена авианалетом в 1944-м, а потом восстановлена, и теперь в ней располагалась картинная галерея. Я брела по тропинке, со всех сторон окруженной деревьями с густой листвой, слушала пение высокоголосых птиц – вроде жаворонков – и вдруг осознала, что когда-то все это в одночасье умерло. Деревья, птицы, улицы, дома, трамваи, люди – все.
Поэтому здесь нет ничего старше семидесяти лет. Старинные крепости и величественные дворцы, летние загородные резиденции королей на берегу озера – все подделки. Это новодел, тщательно воссозданный на основе фотографий тех лет, чертежей и карт. Если сохранялась нижняя часть колонны или стены, то поверх нее достраивали новую. Эти границы старого и нового, свидетельствующие о бомбежках, бросаются в глаза.
Тогда я впервые задумалась о нем. О человеке с такой же, как у этого города, судьбой. Человеке, который однажды умер или был убит. О том, кто упорно восстанавливал себя из пепелища. Человеке-новоделе, у которого незримые швы соединяют останки старого с яркой новизной.