— Куда эти поганцы подевались? Посылай таких!
Лата выскочила из ведра, подхватила одежку и, не зная куда кинуться, спряталась на огороде между грядок.
Ну, а я? Кряхчу, пыхчу, а из ведра никак не вылезти. Будто назло оно ухватило меня цепкими руками и не выпускает. Ничего мне другого не оставалось, как затянуть обычную в таких случаях песню. Лата мне подтягивала. Она сидела меж грядок, держа платьишко на коленях, и ревела в голос.
Тут к сараю подбежала моя мать посмотреть, что случилось. Она схватила меня за руку и с силой рванула. Я опрокинулся вместе с ведерком и, наконец, вырвался из тисков. Но в руке у моей матери, только что загнавшей скотину, был прут. К тому же она рассердилась не на шутку, и попал я из огня да в полымя.
Всыпав мне как следует, мать направилась к Лате, но та малой куропаточкой запетляла между грядками и убежала. Мать погрозила ей вслед прутом.
Целый день я сердился на мать за неуважительное отношение к бане. Будто она не видела, как славно мы все там устроили!
В ГОСТЯХ
Мама повязалась батистовым платочком, надела узорчатую нарядную юбку и белый передник. А я надел порточки в сине-белую клетку, на шею повязал белый лоскут, на голову нахлобучил картуз, почти что новый, с блестящим козырьком. Мы собрались в гости.
Как дошли до березняка, я заскочил туда: вдруг грибы уже выросли, насбираю крестной гостинцев. Но ничего я там не насобирал, кроме нескольких кислых земляничин, я их попробовал и пустился бегом догонять маму. Она тем временем ушла далеко.
— Набегаешься — устанешь, — забеспокоилась мама.
Но я знал, что не устану. Я ведь туда иду не впервой. Это недалеко. Коли в прошлом году дошел, когда был меньше, так в нынешнем и бегом добегу.
Погода стояла пасмурная, небо серое, как небеленый холст. Третий день солнышко не показывалось. Ветер хоть и с юга, а холодный. Мы шли мимо Врангелей. На паровом поле копалось большое стадо свиней. На закрайке сидела маленькая, почти раздетая девчушка-литовка, в руке держала веревочный кнут. Босые ноги ее были черные, потрескавшиеся. Мама сказала ей по-литовски:
— Падек диевай! Бог помочь!
Девчушка опустила голову.
— Видишь, сынок, — сказала мать, — сколько свиней она пасет. А мамка у нее далеко, на литовской стороне. Во-он промеж горушек видать темный лес, так еще за тем лесом. Ни слова по-латышски не знала, когда привезли сюда. Худо дитенку, каждый день плачет…
Я оглянулся.
Литовочка гналась, сколько было сил, за толстенной пестрой хавроньей и, плача в голос, кликала ее. Маленькое двуногое созданье силилось справиться с большущей свиньей. Свинья бежала к дому, в нашу сторону. Мама сдернула передник и, размахивая им, кинулась ей наперерез. Свинья остановилась.
— А ты, девонька, кнутом ее, да покрепче! — учила мама пастушку. — Небось к поросятам домой бежит.
Пастушка ничего не ответила и свинью не отстегала. Всхлипывая, побрела она за хрюкающей свиньей, волоча кнут по земле, словно пичуга сломанное крыло. Мама вздохнула:
— Так и тебе, сынок, вскорости придется за скотиной бегать.
Подойдя к речке, мы увидели, что какой-то озорник сдвинул мостки. Лесина торчала за излучиной у другого берега. Мы поглядели, нельзя ли ее как-нибудь подцепить и дотянуть до места. Но из этого ничего не вышло. Стало быть, придется поворачивать обратно, идти кружным путем. Но тут мама пригнулась, велела мне лезть на закорки, а потом подняла повыше юбку и пошла через речку вброд. Я посмотрел на небо: небеленый серый холст пересекла ярко-синяя полоса. Когда мама спустила меня наземь, на душе у меня было радостно и легко. У ног моих цвел светлый и темный дремлик, на берегу ручья желтела поздняя калужница. Я резво побежал по берегу, петляя по его излучинам, и срывал на бегу ромашки, горицвет, срывал и кидал их в синюю полоску на небе. Я швырял яркие цветы в серый воздух, а потом рвал еще и еще. Кто подарил мне это безудержное веселье? Неужто эта узкая синяя полоска в небе?
Немалый путь нам надо было пройти по взгорью, по узкому, как хребет тощей коровы, гребню, который тянулся не одну версту. Внизу узловатой петляющей бечевой поблескивала речка Салате. Дальше — поросшие кугой болота, опустелые угрюмые сараи. Еще дальше леса. И над всеми холмами и лесами возвышалась Извозная гора. На самой вершине серое пятно — ветряк.
Идти рядом с матерью по узкая тропе было тесно, шагать позади нее между рядами густых сосенок — страшно, и я пошел впереди. Вдруг мама громко вскрикнула:
— Ишь, злодей, чего натворил!