Домой воротились мужчины. Каждому хотелось посмотреть подарок, послушать, как он мне достался.
— А! Стало быть, это она и есть! — воскликнул батрак Петерис.
Оказывается, они с дедушкой после пропашки клеверного поля ехали домой, и повстречались им двое школяров. Ребята спрашивали, не подобрали ли они по дороге азбуку. «Только и делов вашу азбуку читать!» — отвечали наши. И мальчишки ушли. А завтра, коли встретятся, надо будет сказать.
Меня словно холодной водой окатили. Неужто правда? А я-то думал, что никто не смеет отнять у меня книжку. Я же старушке руку поцеловал за подарок, и целых три страницы одолел! Нет, не отдам азбуку, пусть мальчишки хоть мать приводят.
В потемках я сунул книжку под сенник, под самую середку, куда мама никогда не добиралась, если что-нибудь искала.
Поутру, только развиднелось, вошли в избу два мальца, один побольше, другой помельче. Маленький говорил, а большой только подпирал косяк, заливаясь горючими слезами. Наша кровать стояла у двери, и я обоих мог как следует разглядеть. Они пришли за азбукой. Рева был сын Чинкуриене из Чертовой корчмы и владелец азбуки, а меньшой — сын Анны из Гравишей, Видно, зря вчера бабушка нахваливала своего внука. Хорошо еще, что он узнал от нее, куда подевалась книжка. Отец попотчевал его березовой кашей, и теперь школяр стоял и лил слезы молча, будто ему рот завязали.
— Что ж ты, этакий дылда, все азбуку долбишь? — спросила мама.
— У него голова слабая, — отвечал Аннин сын.
— Отдаааайте-е-е! — завыл дылда.
Мама принялась искать книжку, но та пропала.
Может, на окне?
Может, на шестке?
Может, за кровать завалилась?
Мама зажгла лучину, осмотрела весь угол. Нигде нет! Как в воду канула.
— Может, ты, Янчук, куда задевал? — спросила она, глянув на меня.
На ее вопрос я неуверенно помотал головой. Я хорошо знал, что неправду говорить — грех, но головой-то помотать можно, я ведь не вымолвил ни словечка!
Мать приподняла мешки в изголовье, пошарила за сенником в ногах… И там ничего, только варежки да носки.
— А ты не врешь? — спросила она снова.
Я сел в кровати и этак неопределенно покрутил головой, чтобы непонятно было: «да» или «нет».
— А ну, отвечай! Язык проглотил?
Теперь испарилась последняя надежда на то, что книжка останется у меня.
— Да… — боязливо выдавил я.
— «Да!..» Что ж ты молчал, пока я все углы перерывала?
Звонко щелкнула оплеуха, и я заревел. Порывшись под сенником, я вытащил злополучную азбуку. Книжка выскользнула у меня из пальцев и, прошелестев страницами, упала на пол.
— Ишь, змеюка, куда запрятал! — Долговязый мальчишка живо смахнул слезы и подхватил пропажу.
Это был мой первый и последний петух, моя первая и последняя азбука. Потом мне снова пришлось читать только церковный песенник. Буквы там были крупные и читались легко. Но вскоре подошло время, когда мне довелось прочесть кое-какие сказки и увлекательные рассказы про черных и краснокожих людей, про страшных убийц и призраков. Какое это было чудесное чтение! Целые вечера при свете лучины просиживал я за книжкой. Дедушка плел корзинки. Бабушка, мать и девушки-батрачки пряли. Иной раз и хозяйка, сидя за прялкой, слушала меня. Дядя резал ложки, хромой Юрк чинил свои вечно дырявые рукавицы. Все они со вниманием меня слушали, порой переговаривались — правда ли то, что я прочел, может ли такое быть.
Я, понятное дело, обижался. Конечно же — все правда. Разве станут вранье печатать в книжке?
ПОД БЕСКРАЙНИМ НЕБОМ
С приходом лета, когда на лугу запестрели ромашки, похожие на желтые колесики с белыми, будто выскочившими из них спицами, а в поле рожь заиграла золотыми подвесками, небо словно бы слилось с землей. Я лег на спину у межи, зажмурил один глаз, а другим стал присматриваться: вот оно, вот! По склоненным колосьям катится белое облачко, как мягкий комок шерсти. Рукой подать!
Я вскочил на ноги, хотел схватить — не тут-то было. А мне показалось — оно так низко!
Но только началась косовица, небо сразу поднялось. Я бродил по гладкому, как столешница, лугу, и было мне как-то неприютно-одиноко, не то что прежде, когда вокруг колыхались травы, цветы.
Весь воздух жужжал и звенел, но редкая пчела или бабочка садились на землю. Лишь красные муравьи торопливо сновали по исхоженным кочкам.