Плохо быть честным, как будто добровольно снимаешь с себя шкуру. Почти все, кто был с тобой хорош, отвернутся, останутся лишь не убоявшиеся кинжальной искренности истины. Если подобные особи есть в природе, конечно.
Да, я не хотел терять моего взбалмошного гения и недосягаемую подругу, но и себя тоже. Однажды ведь может случиться так, что маска прирастёт к лицу, и её уже не отдерёшь, а то и сам растворишься в том мире, который создал, чтобы тихо сидеть в тени. Покрывало превратится в паутину. Ум порастёт плесенью, темперамент рассыплется прахом. Есть такая степень ничтожества, которую не прикроет даже корона.
Я с надеждой прислушался. Захребетнику Тачу требовалась драка, бой, в котором можно выплеснуть накопленную муть, но злая судьба не внимала робким упованиям. Окружающий мир сокрушительно не желал нас обижать. Гадство!
Я снова перекатился на спину, терпеливо дожидаясь пробуждения партнёра. Пусть отдохнёт, ему пришлось много хуже, чем мне, а он держался, следовало поучиться у младшего мужеству.
Стоило расслабиться, как внутри вновь пробуждалась боль, и я опять казнил себя за собственную дурость и безнадёжно мечтал о том, чтобы жизнь просто вернулась к прежнему равновесию: Шерил осталась с нами, пусть даже сама по себе. Видеть её, слышать голос, смотреть, как летят неслышной метелью волосы, когда она ходит или поворачивается, да и по морде получать если увернуться не удастся — я мечтал, как о желанном чуде о том, что уже имел, хотя и не ценил нисколько. Стоит ли вообще тянуть вечность существования, если в конце его убедишься, что трепетно сберёг в себе дурака, каким и начинал путь?
Впрочем, что это я кокетничаю? Лишь умный способен назвать себя глупцом, потому что знает цену всему, ни один дурак никогда не признает, что он таков — это закон природы.
Саторин шевельнулся, вдохнул глубже, и я отодвинулся, чтобы не сердить его чрезмерной близостью. Пробудившись он минуту лежал, обдумывая что-то или просто копя претензии, потом сказал:
— Никто на нас не напал.
— Да, извини, что так получилось.
— Александр, ты опять смеёшься.
Значит, я уже не Тач? Гении так быстро приспосабливаются, или он не уймётся, пока не продемонстрирует насколько на меня сердит?
— Саторин, ты мне дорог, я всего лишь хочу защитить. Сходим, перекусим?
— Одного ты меня опять не отпустишь.
— Нет.
Он умолк, я терпеливо дожидался результата раздумий. Приспосабливаться ведь приходилось ему, а не мне. Самое смешное заключалось в том, что пожелай он выкинуть меня из своей жизни, я ведь мог этого и не позволить, хотя не уверен, что набрался бы храбрости так далеко простирать свою власть. С Шерил вот никогда не наберусь. Пусть я древний, но не настолько же вампир.
— Идём, — сказал Саторин.
Совместная охота прошла на редкость скомкано, словно мы едва познакомились и ещё не знали пристрастий друг друга. Я позволил компаньону выбирать жертву и темп, а его это заметно разозлило. Он дулся, мрачно шагая по улице и ни на кого не обращая внимания. Я шёл немного позади, чтобы полностью контролировать обстановку.
Честно сказать, не знал, как наладить отношения, а потому просто думал о своём, точнее о тех вещах, которые предстояло ещё сделать: тут столько мелочей скопилось в очереди, и ни одну нельзя было упустить.
Саторин сам затеял беседу.
— Фенир мне понравился.
Игривый ответ едва не слетел с бескостного языка, я сдержался в последний момент.
— Он очень хороший человек.
— Рассуждает здраво и держит себя приветливо и просто.
Это мысли вслух или мне назидание? Саторин замедлил шаги, как видно желая, чтобы я поравнялся с ним, и я привычно подстроился.
— Мы немного поговорили о разных вещах, показалось, что он скучает и не откажешь ведь королю в лишних минутах беседы, хотя он и фактически сложил с себя полномочия.
— На троне редко можно найти хорошую компанию, — ответил я.
— Признаться, я был удивлён, когда узнал, что вы долго были друзьями.
— Скорее, приятелями, но время вместе проводили не без удовольствия.
Саторин остановился и посмотрел прямо на меня.
— Почему тогда ты порвал с ним?
Я, легонько взяв за локоть, отодвинул господина и повелителя чуть ближе к ограде парка, вдоль которой мы шли, чтобы не мешал другим ночным странникам следовать своей дорогой. Творческие натуры вечно погружены в себя, а нормальные этого не любят. Отвечать следовало честно, но я ещё не настолько разомлел.
— Не знаю, Саторин. Возможно, тяготился всеми, кто окружает трон, или не хотел выглядеть фаворитом монарха.
— Считаться моим любовником ты не стыдишься.
— Да, но мы же на этом деньги зарабатываем. Вампир должен как-то существовать.
Он снова сердито вздёрнул нос, я видел, как напряглись мышцы, вокруг зло сжавшихся челюстей. На нас начали обращать внимание, вероятно, предвкушая потасовку, точнее избиение, поскольку Саторин выглядел крупнее и сильнее меня. Жизнь, если подумать, сплошная череда обманов. Не хотелось разочаровывать этих людей, но множество планов требовало воплощения в жизнь, и задерживаться ради удовольствия третьих лиц я не мог.
— Идём! — предложил я. — Если ты хочешь поругаться, мы можем сделать это и дома, здешняя публика мне ничего не платит за предоставленное зрелище.
— Опять смеёшься?
— Нет, я не шучу, когда речь идёт о деньгах. Я вырос в нищете и каждый грош зарабатывал трудом и потом.
— Ты никогда не рассказывал.
А зачем? Мы не настолько близки, чтобы проливать друг другу на грудь слёзы умиления. Я не понимал, чего хочет от меня мой гений, лишь радовался, что не артачится, а послушно идёт следом.
— Это не интересно, — сказал я.
— Решаешь опять ты один? Самый умный?
К счастью, впереди уже показался наш дом, и я дотерпел с ответом до неуютной пустоты холла.
— Ты хочешь честно, Ринни? Начни сам. Выскажи мне всё, что накопил на душе. Можешь кричать и размахивать руками, бить только не пробуй, потому что я уклонюсь, и тебе будет неловко.
Он растерянно огляделся.
— А в доме пусто? Нет чужих?
Надо же, и ему изверги потребовались для качественной протирки граней и рёбер нашей феерической дружбы. Почему мы вечно уповаем на посторонних злодеев, хотя сами главное непотребство и творим?
— Всё спокойно. Я проверил.
У Саторина сенсоры работали слабее, чем полагалось вампиру его возраста, я всегда полагал, что причина этого творческий потенциал: сила пошла другой дорогой. Он был так замечателен, мой гений. Вновь пробудилось в душе привычное стремление уберечь. Не исключено, что и собственные птенцы раздражали меньше, чем я когда-то полагал. Придётся об этом поразмыслить на досуге.
— Я всё думаю о твоём заявлении, Александр. Ты и прежде намекал, что сильнее, я видно, пропускал мимо ушей, но теперь ведь уже не сделаешь вид, что всё осталось по-прежнему. Я хочу сказать, что фактически напал на тебя тогда с шокером, а это преступление, насколько я знаю законы.
Осведомлённость бедняги оставляла желать лучшего, но я решил, что для полного просвещения момент не самый подходящий.
— Саторин, спишем друг другу прошлые грехи, оставим для употребления редкие светлые моменты. Я не чудовище. Меня поразил твой талант, и как существо бездарное, но продвинутое, я решил защищать тебя от всяческих бед. Не всегда получалось как надо, но мы неплохо ладили, можем уживаться и дальше.
— А если произойдёт чудо или, скорее, нелепость и я стану королём вампиров, ты оставишь меня, как бросил Фенира?
Так вот что его мучило всё это время, а я дурак боялся стать ненужным. Оба мы глупцы, заигрались в любовников и принялись ссориться, а стоило оно того? Публики ведь не наблюдается и гонорара тоже.
— Нет! Я устал прятаться в тень и уклоняться от привязанностей. Все, кто нуждается во мне, вправе меня получить. Я и с Фенни с удовольствием вновь сойдусь, если ты не станешь возражать.
Саторин неуверенно улыбнулся.
— Я буду счастлив, Александр. Нам так не хватает людей, с которыми можно достойно дружить: вокруг ведь одни уроды.