Бекешев при таком отступлении чуть ли не на каждого солдата своей роты навесил по австрийской винтовке и доверху набил патронами подсумки своих солдат. Ох и проклинали они своего поручика. Еле доползли до окопов. А скоро четверть его роты стреляла именно из австрийского оружия, благо патронов к ним всегда хватало.
Однажды Бекешев поприсутствовал на допросе «языка», которого с великим трудом ночью перетащил через линию фронта. И узнал, что еще три дня назад этот немец со своей частью сидел в мокрых окопах Фландрии. Вышел тогда к командиру полка с предложением: он с группой своих солдат перейдет линию фронта и, устроив диверсии на железной дороге, существенно замедлит переброску немецких войск. Эшелоны не будут лететь под откос. Взрывать Бекешев собирался в ложбинах, чтобы невозможно было быстро расчистить дорогу от железно-деревянно-кровавого месива. Так их обучали. «Напишите рапорт на имя командующего армией и передайте его мне», — сказал ему подполковник Никитаев. Бекешев написал и получил ответ на своем рапорте: «Партизаны не нужны».
Знал бы он, что никто, кроме командира полка, его рапорта не читал. Ответ написал сам Никитаев, который не любил поручика, но расставаться с ним совсем не хотел, ибо этот командир роты был прекрасным офицером, можно сказать, лучшим в его полку. Зачем отдавать такого на сторону? А попридержать в звании, не представить к награде за еще один подвиг, послать за линию фронта, когда позарез нужен «язык», — поручик Бекешев притащит! — все это было во власти командира полка. И он пользовался своей властью и наслаждался этим. Ощущал себя кукловодом, дергающим за ниточки ничего не подозревающую куклу.
Наверное, Бекешев был единственным командиром роты в русской армии, который мог встретить своих солдат в одном из опорных пунктов вражеской обороны. В это время ротой командовали его младшие офицеры. Сам же он, переодетый в австрийскую форму, шел вместе с саперами, которые делали проходы в проволочных заграждениях перед атакой, и уползал вперед, исчезая в ночи. Прокрадывался в тыл к австрийцам — вот тогда и пригодились умение носить австрийскую форму, знание языка и боевых уставов. В критический момент, когда цепь русских поднималась в решительную атаку, его солдаты почти наверняка знали, что вражеский пулемет заткнется и можно будет добежать до вражеского окопа живым. А там пехотинцев уже ждет командир их роты, который в состоянии не только уничтожить гранатой пулеметную команду, но и с помощью всего лишь двух немецких пистолетов, в каждом из которых по восемь патронов, удержать позицию. Солдаты знали, что в распоряжении их командира всего лишь минута, даже меньше!.. И потому к окопам буквально летели, не ложились под огнем, не прятались за кочки, не плюхались в воронки…
Трижды он совершал такие подвиги, и… всё оказывалось напрасным. Рота захватывала первую линию обороны с минимальными для такой атаки потерями, врывалась на плечах противника во вторую, атаковала третью… Брала ее! А потом отходила, потому что на флангах атака соседних частей захлебывалась… Слабая русская артиллерия не могла подавить все пулеметные точки противника, и свинцовый град буквально выкашивал людей в серых шинелях. Надо было пятиться назад, чтобы не оказаться в окружении.
Солдаты любили своего командира за справедливость, храбрость, военную грамотность, отсутствие офицерской спесивости, когда на солдат смотрят как на серую скотину, и в то же время втихаря материли его, потому что Бекешев не давал им покоя, когда они неделями закисали в обороне. Если он видел, что по солдату ползают вши и тот ничего не делает, чтобы избавиться от них, он заставлял такого часами двигать ногами, выматывая его, как после многокилометрового марша. И не посачкуешь — унтера для наблюдения за выполнением приказа приставлял! Они поначалу с проклятиями мазали ступни китовым жиром, но быстро заметили, что в роте никто не страдает болезнью «траншейных ног», ставшая бичом сидящей в окопах армии. Он заставлял заполнять пробитые пулями и осколками мешки с песком, ремонтировать деревянные стойки в блиндажах, чистить отхожие места, вести регулярную борьбу с крысами, которые наглели до того, что порой даже спящих солдат атаковывали… В расположении роты воняло вполне терпимо. У него все работали во время сидения в обороне — он находил дело каждому, зная, что безделье убивает дух и расслабляет тело солдата. В его роте были самые глубокие окопы — не канавки, которые легко ровняла с поверхностью вражеская артиллерия. В его роте не было мышиных нор, куда с трудом втискивались солдаты во время обстрела, а были блиндажи, которые могли выдержать близкий разрыв снаряда, и крыша выдерживала. Конечно, от прямого попадания спасения не было — но это обычные издержки войны, над которыми штабс-капитан был не властен и потому просто старался об этом не думать.