***
-«Даже если бы он был из яшмы, даже из золота, тоже попал бы туда, где находятся лишенные плоти, также попал бы в область тайны - все погибнем, никто не останется…» - вслух ясно произнес Эрнан Монрой. – Нагуанская[1] поэма о человеке. Мудро…
-Да ну… Ты уже с ума сошел от всего этого.
-Мачадо, это ты с ума сошел. А я в своем уме. Завтра еду в Веракрус, а потом к своему родственнику в поместье.
-Что за родственник? Такой же сумасшедший, как и ты?
-Он плантатор и богатый человек. Кузен Анибал.
-На его месте я бы поостерегся. С тобой и с твоими ацтеками явно не все в порядке.
-Все в порядке. И со мной и тем более с ними. С мертвыми всегда все в порядке.
Мачадо сплюнул:
-Ладно бы ты интересовался наукой, а то ведь…
-А я чем по-твоему интересуюсь? Не наукой?
-Танцы вокруг могил и песни на непонятном языке…
-Не песни, а заклинания, - поправил Монрой.
-Еще хуже. Заклинания! О, Боже… Перестань, у меня мороз по коже, Эрнан.
-Ладно, перестаю… - Монрой усмехнулся. – Как скажешь. Буду мучить дорогого кузена…
-Давай, давай, может, ему удастся прочистить тебе мозги, - рассмеялся Мачадо.
-Это мы еще посмотрим…
12.
Эва остановилась и осмотрелась. Вокруг под пронзительно голубым небом, сколько хватало глаз, расстилалась зеленая равнина. В поле трудились люди. Где-то вдалеке виднелись силуэты двух всадников. Один, вне всякого сомнения, был сеньор Анибал, в другой - Раул. Эва слегка улыбнулась. Сеньор Анибал Лафарг против всяких ожиданий оказался приятным человеком. Он ничуть не уступал Раулу в его понятиях о том, как хозяин должен поставить дело на своей плантации.
Вот странно! Эва часто ловила себя на том, что это так странно! Она, которая несколько лет своей жизни, причем самых юных лет, отдала повстанческой борьбе и претерпела столько лишений, поддерживая себя мыслью о том, что трудится на благо общества, вдруг оказалась изгнанницей из этого самого общества, из собственной страны, для которой она так трудилась. И теперь она оказалась как будто в начале пути. На исходных позициях: плантация, хозяин, работники - все то же самое. Разве что нищета здесь была не такой ужасной. Здесь вообще все было несколько иначе, хотя хорошей жизнь большинства людей в Мексике нельзя было назвать. Тот же труд, та же бедность, те же голодные дети и измученные женщины, на которых падали основные жизненные тяготы. Эва видела (она видела это еще на Кубе), что мужчины подчас находили забвение в пьянстве и для них это было естественно, слишком естественно, женщины же страдали много больше. Если они пили, то пьянство неузнаваемо изменяло не только их облик, но и всю суть. Они катились все ниже и ниже, и даже их дети не останавливали падения. А огромное количество проституток, которых плодила нищета. Язвы общества. Смешно слушать такие слова! Язвы, которые наплодило само общество, да еще и, проклиная, расчесало их. И Эва мучилась, мучилась тем, что не довела до конца свое дело.
Раул, казалось, очень спокойно воспринимал все то, что окружало их. Он был, как оказалось, очень добрым человеком и совсем не жадным. Он щедро делился, когда это было необходимо, но деньги как будто липли к нему и они с Эвой не испытывали нужду с того самого момента, как оказались на плантации Лафарга. Путешествие их сюда было ужасным. Что говорить. Они испытали сполна и голод, и холод, и страх смерти и Эва уже думала, что все кончено. А после того, пока они еще не попали в Веракрус и не встретили мать Эвы, разве их хорошо приняла эта страна? Они были беглецами, которые нелегально пробрались через границу, и если бы не этот щедрый человек, любовник ее матери Хуан Моуриньо, которого они называли другом доньи Лус Исарно, то вряд ли бы они смогли вообще остаться в Мексике. И оказались бы обречены. Казалось, эти испытания оправдывают их. Но все же совесть Эвы была нечиста. Ох, как нечиста! Единственное оправдание, которое было у нее - любовь к Раулу. И даже не столько любовь, сколько его жизнь, которая могла бы прерваться в любой момент, останься они в Орьенте. И все же, все же...