Сеньор Раул вошел на террасу с обратной стороны дома и застал следующую картину: донья Химена нанимала прислугу. Симпатичную молодую девчонку лет восемнадцати, ладную и смышленую на вид. Лицо ее было не просто приятным: оно кого-то ему напоминало. Память на лица у Раула была прекрасная, но тут он никак не мог вспомнить. Сеньор Раул облокотился о перила и улыбнулся, посмотрев на мать. Мать он любил. Ее манера держать себя, говорить, ее красота - все это вновь и вновь вызывало в нем глубокое чувство. Мать вела строгий допрос прислуги с тщательностью, на которую была способна только она. Девочка же была терпелива и ни разу не подала виду, что чем-то недовольна.
Раул улыбнулся:
-Мама.
Донья Химена подняла голову и увидела сына:
-Раул!
-Разве нам нужен человек?
-В доме – да, мой милый.
-Возьми эту девушку. Мне кажется, у нее достаточно терпения, чтобы работать здесь.
Раул спустился по ступеням и подошёл к матери, чтобы поцеловать ей руку. Донья Химена усмехнулась и, повернувшись к девушке, сказала ей:
-Хорошо, ты можешь остаться.
Та поклонилась и ответила:
-Спасибо, сеньора.
Раул прошел в дом. Мать вошла следом. Это было у них в обычае: не приветствовать друг друга лишними словами и проявлениями эмоций. Но разве от этого любовь и привязанность делаются меньше? Ничуть.
Сеньор Раул поднялся к себе в комнату, донья Химена последовала за ним.
-Какие грязные сапоги, - сказала она.
-Да, - коротко ответил Раул и не стал ничего объяснять.
-В Гаване на улицах такая грязь?
-Я проделал долгий путь из Гаваны сюда, мама.
-Ну-ну...
-Мне надо поспать, а потом все остальное, - Раул многозначительно посмотрел на мать.
-Как пожелаешь, - ответила донья Химена и вышла из комнаты сына.
Раул скинул сапоги, пиджак, лег на кровать и через пять минут уже заснул: он слишком устал в своей поездке.
***
Анселмо, наконец, понял, что рискует жизнью дочери. Конечно, истинный боец не остановится перед такой мелочью. Или, скорее, такому человеку не жалко ни собственной жизни, ни жизни своих соратников и близких. После той последней вылазки, в которой Эве помогло чудо, а не что другое, Анселмо задумался о дочери. Конечно, смерть за свободу была их лозунгом, но все же видеть свою восемнадцатилетнюю дочь в земле... Это было бы слишком. Слишком много убитых товарищей было вокруг, слишком много для того, чтобы оставаться все такими же нерасчетливо-бесшабашными. Да и Анселмо был уже не молод. Конечно, былой ветер, что когда-то шумел у него в голове и выветрил многое из того, чему его учили родители и общество, все еще был там же. Но теперь этот ветер был не таким сильным и иногда утихал. И вот в эти моменты затишья Анселмо осознавал себя старым человеком и отцом. И именно это сподвигло его на то, что он сделал.
О том, чтобы порвать с революционным движением, никто и не помышлял. Когда вокруг были такие герои, как братья Кастро, как Че Гевара, Аиде Сантамария, Камило Сьэнфуэгос и многие другие - думать о таком было бы трусостью. А еще, когда солдаты убивали детей и женщин, и когда осиротевшие жены и матери приходили мстить, думать о таком тоже было трусостью и еще того хуже - подлостью. А еще был голод вокруг, и страшная нищета, а рядом богатые поместья плантаторов, раскинутые по всему востоку Кубы, и табак, и сахар, и роскошные дома, и машины, и изобилие еды. И тут же ютились в своих халупах бедняки, которым едва хватало на жизнь, и умирали от голода и тяжкого труда дети, гибли на тяжелой работе взрослые, и были женщины, от безысходности занимавшиеся проституцией, и повсюду болезни, страдание и никакого просвета. И никому никакого дела до них – до рабов в стране, в которой формально рабство отменили более полувека назад, но фактически оно еще не растворилось в крови и продолжало жить и уничтожать людей: как богатых, так и бедных.