На стан взбираться стал горы он
С каким-то дерзостным порывом,
И вот азарт его побега
Привёл к началу мира снега,
И взгляд был напрочь ошарашен:
Назад был путь намного страшен,
И вниз спускаться стало жутко…
«А вдруг отца была то шутка,
Не лез чтоб в горы, я ведь малый,
Везде здесь волки и шакалы?..»
И раздались сынка рыданья,
От страха, холода — дрожанье…
И не увидит мамы, папы
Теперь навеки… Тут вдруг лапы
Его внезапно обхватили —
Они в ужасной были силе! —
И понесли без состраданья…
И потерял сын враз сознанье…
Вот привели к чему кочеры!
Когда очнулся, средь пещеры
Он оказался мрачной, тёмной,
Размером только вот объёмной,
В верху далёком было где-то
Пятно лишь маленькое света…
Тепло лишь. Сын вот и согрелся:
Оно отрадой для повеса…
Но волглой стала вмиг рубаха,
Когда он вздрогнул вдруг от страха
При виде страшных див-существ…
«Ну, вот, конец мне. Стая съест
Меня мгновенно с потрохами…
Как к папе я хочу и маме!» —
А лапы тянутся, когтисты,
Добром их взоры не лучисты…
И кто-то хочет на зубочек
Его попробовать разочек…
И всё обнюхивают рьяно,
Чтоб съесть, знать, позже или рано,
Текут уж слюни их обильно…
Но вдруг удар отбросил сильно
Всех этих, ждущих угощенья,
И, не скрывая визга щенья,
От сей суровой в буйстве меры,
Поспешно в глубь легли пещеры,
Глаза светились лишь оттуда,
Желая съесть пришельца-блюдо…
Но голос вдруг раздался властный,
А потому и смыслом ясный:
— В нём дух не скотский, не овечий,
Детёныш это человечий,
Он слаб, судьбой обескуражен,
Ему приют наш, ясно, важен.
И не грозить ему съеденьем,
А встретить надо лишь с почтеньем,
Ведь люди — отпрыски все наши,
Мудрей лишь нас и телом краше,
Важны Прогрессом и делами.
Так будем лучше мы и сами! —
И говорящий встал велико,
И ростом так смотрелся дико,
Что в свод упёрся головою,
Загородивши свет собою,
И не людские стопы скромны,
А преогромнейше огромны!
И сотрясали уж не в меру
Всю-всю, до свода аж, пещеру…
Тут «альпинист» поверил сразу
Отца вдруг чудному рассказу,
И пялил с страхом, дрожью глазки
На стопы те, не без опаски…
Да, это был следов Хозяин,
Страшило горных всех окраин.
А по углам — жена и детки,
Им дай свежак, а не объедки.
Вот и подумали все нынче,
Что сей, в рубашке, им — добыча.
Она ж — и это удивленье! —
Родни у них есть появленье…
И рады вмиг все стали встрече!
Провинность им согнула плечи…
И, хоть нет в нежности сноровки,
Дитя погладив по головке,
Они, в улыбке все ощеряясь,
«Прости, — сказали, — нашу ересь,
А будь впредь гостем нам желанным
Отныне, званым, аль незваным…
Зовёмся мы издревле Йети.
Людей мы первых, знай-ка, дети,
И величайшая лишь скромность
И роста веская огромность
Нам, нет, не кажут к вам дороги,
И отдавить боимся ноги
Мы в вашей толчее-то,
И горе, горе нам в том это,
Хоть к вам, ах, есть, ах, есть стремленье!
Вот потому и в отдаленье
Живём от вас мы нелюдимо,
Незримо ходим вечно мимо,
Коль в нашей ходите стихии,
В стремленье видеть нас лихие…»
И, успокоенный словами,
Сказал ребёнок: — Надо к маме