Потому-то и Парады.
В торжества — всегда Салют
И веселье! Но награды
За заслуги лишь дают.
Страсть высокое сознанье!
Жизни общий идеал,
Труд — мерило пользы, знанья.
На воскресник всяк вставал
Как на праздник, до восхода
Солнца милого луча.
На столе есть всё народа.
Рукава вон засуча,
Он обшарил глубь морскую
И ядро Земли толкнул
За галактику иную! —
Самого шагов там гул
Раздавался пионерий…
Всяк спортсмен и чемпион!
Пред искусством шире двери
Всласть распахивал же он.
Отдых — суть души и мыслей.
Ни те пьяниц, ни воров…
Себялюбцев то ж отчислим.
Как семейный счастлив кров!
Все живут лишь друг для друга,
Ум — хозяин лишь один.
Потому тепло, коль вьюга,
И спокойно. И седин
Не обляпают грязищей
Невниманья, и дитя
Не ударят ввек ручищей…
Не живут здесь, мир коптя.
Потому и жизнь всем в радость
И длиною в триста лет!
Труд без денег — душам сладость…
А в Меньшом того-то нет.
И никчемны потому-то,
Примитивны люди здесь,
И с дурцою, знамо, круто
Их в засоле плесень-спесь.
Человек здесь, нет, не пламя,
Путь казать другим чтоб в тьме,
Как в Большом, где всяк — как Знамя!
Сброд лишь стадный с криком «Ме!»;
Ни фигуры и ни стати,
Сзади тюк и впереди
Жира мощного, что в платье,
Ну, колода… Подтверди!
Вот что значит, жить лишь в брюхо!
Уж одышка, нет уж сил…
Ввек над пищей вьются мухой…
Засосал обжорства ил.
Цель рождения забыта,
Кем рождались — память «ноль»…
Из-за зоба лишь, лишь быта,
Превративших в гнид и моль…
Но среди кишащей массы
Сих обжор, лентяев-гнид
Пробралась такая в асы,
Что пред ней всех сладок вид!
То Абжорга, отпрыск ночи
Непонятной и глухой.
Не стара — смотрелась — очень,
Не была и молодой.
В ширину попёрла ростом,
Высотой лишь метр и — стоп!
Вся покоилась на толстом
Ног фундаменте, а лоб —
Лишь в полпальца шириною,
Космы жёсткие, зол взгляд…
Курдючищем — за спиною —
То, на чём все-все сидят,
Только, будто у мандрила:
Всё — сплошной мозоль могуч;
Весь обзор загородило,
Чуть объёмом меньше туч,
Многопудье животища:
Обойдёшь ли вряд за час!
Что ни зуб, — считай, клычище!
Щёлки только вместо глаз —
Жир так залил, от прищура, —
Где б еду, скамью узреть!
Что ни слово, видно: дура.
(Не бельмом чтоб миру, — в клеть!).
Руки шарят, взять б съестное…
Палец в нос по локоть влез…
Брёвна-ноги с кривизною.
Челюсть мчит наперевес
На кусок, где больше толка,
А, схватив, на «автомат»
Вмиг встаёт жеванья долго,
Ух, нос шмыгает же, рад!
Платье в клочьях и заплатках,
Было чистым только раз —
Как надела, а на пятках
Обувь — слоем толстым грязь,
И в ушах она: травинок
Проросли аж прядки, глянь!
Пот — не чищенных скотинок:
Ввек ходила мимо бань…
Речь, как ум, мычит коротко,
Слово — что собачий лай.
Развита зато лишь глотка,
Уж разверзнет, — подавай!
Как само землетрясенье —
Шаг её и смачный храп,
А чихнёт, — то изверженье
Что вулкана! С носа — кап! —
Вечно клейкая водица,
Но Абжорга языком —
Хвать её! — и разразится
Вмиг довольненьким смешком!
А жила она в подвале,
Сырость где и темнота
Ей отраду доставляли…
Лучик солнца-сирота,
Чуть свернётся где-то в крендель,
Как летит уже, что мяч,
В угол — так Абжорга пендель
Как поддаст ему! Он — в плач…
Но последуем за тушей,
Что взбивает улиц пыль, —
За гигантской будто грушей,
Чей головки узок шпиль…
Как ножищ страшны удары
По булыжной мостовой!
Сотрясаются гектары,
Все собаки с страха — в вой!..